Предатель. А я ведь любила тебя

Глава 37

Всё было как в тяжёлом, глупом сне. Тот самый сон, где ты пытаешься бежать, а ноги вязнут, и с каждым шагом становится только тяжелее.

После того звонка мир как будто потускнел. Стал плоским и беззвучным, как выцветшая фотография. Я проживала дни на автомате, движимая каким-то древним, уцелевшим внутри инстинктом — нужно делать то, что должно. Как дышать. Как пить воду.

Я приходила в школу. Заходила в спортзал. Включала музыку. Говорила девочкам «спинку прямее», «смотрите на меня», «молодцы». Видела их старания, их радость, когда получалось сложное движение. Я была здесь и не была. Внутри стоял гулкий, оглушающий шум собственных мыслей, которые крутились по одному и тому же заколдованному кругу.

«Налаживалось. Всё только начало налаживаться. Работа, план, эта тихая уверенность за спиной… И снова. Снова подножка. Только в этот раз больнее, потому что и надежды было больше. Наивная дура. Когда же ты научишься?»

«Что теперь с фестивалем?» Этот вопрос висел в воздухе самым тяжёлым грузом. Письмо, его связи, его поддержка — всё это превращалось в мираж. Будет ли он теперь что-то делать? Захочет ли помогать женщине, которая послала его, не дав объясниться? Логика говорила: нет. Зачем? Мир Михаила Арсентьева строился на расчёте и выгоде. А я внезапно стала невыгодным активом — проблемной, недоверчивой, создающей лишние сложности. Всё, что он для меня сделал, теперь казалось не жестом заботы, а… авансом, вложением, которое не окупилось. И теперь этот аванс могли просто списать. А вместе с ним — и мой шанс закрепиться здесь, отмыть свою репутацию. Оставалась горькая ирония: спасаясь от одной зависимости, я вляпалась в другую, куда более изощрённую.

Самое тягостное было даже не в этой неопределённости. А в полном, выжигающем душу безразличии, которое накрыло меня после первой вспышки ясности. Казалось, все чувства выгорели. Не было даже слёз. Была только усталость. Такая глубокая усталость, что просыпаться по утрам было маленьким ежедневным подвигом. «Опять. Опять вставать, одеваться, изображать из себя человека и улыбаться. Ради чего? Чтобы снова оказаться в центре грязной игры, правил которой ты не знаешь?»

Телефон вибрировал в кармане. Каждый день. Иногда по нескольку раз. Я смотрела на эти всплывающие окна, и внутри не шелохнулось ничего — ни злости, ни надежды, ни даже любопытства. Была лишь тяжесть. Казалось, если я возьму трубку, мне придётся снова включаться в этот бесконечный диалог, выслушивать оправдания, копаться в чужой и своей грязи. Мне было невыносимо противно от самой этой перспективы.

Музыка, лёгкая и ритмичная, заполняла спортзал. Я стояла на коленях перед Алисой, поправляя её руку.

— Вот так, солнышко. Плечо не задирай, оно должно быть свободным, будто крылышко, — я мягко касалась её локтя, направляя движение. — Представь, что твоя рука — это перышко, его несёт ветер. Да, вот так! Молодец!

Она смотрела на меня с такой сосредоточенной серьёзностью, что я на миг отвлеклась от собственного тяжёлого шума в голове. В её глазах был мир — простой и понятный, где всё зависело от старания. Никаких скрытых смыслов, двойных игр, ядовитых сомнений.

И в этот момент сквозь музыку и детский гомон пробился другой звук. Тяжёлый, уверенный скрип открывающейся двери. Шаги.

Я не обернулась. Продолжала смотреть на руку Алисы, будто ничего не слыша. Может, это завуч. Пройдёт. Сейчас главное — чтобы Алиса запомнила это движение. Всё остальное — фон.

Шаги приближались. Чётко, неспешно, прямо к нам.

— Мария, могу я вас отвлечь ненадолго?

Его голос прозвучал прямо за моей спиной. Низкий, с привычной властной ноткой, которую уже нельзя было ни с чем спутать. В нём не было ни злости, ни просьбы. Было твёрдое, непререкаемое требование.

Руки сами собой сжались. Я медленно, будто через силу, подняла голову и посмотрела на Алису. Девочка широко раскрыла глаза, её взгляд метнулся от меня к тому, кто стоял сзади.

Вся группа затихла. Пятнадцать пар детских глаз уставились на нас.

Я не повернулась к нему. Продолжала смотреть вперёд, на зеркальную стену, в которой, как в чёрном зеркале, отражалась его высокая, напряжённая фигура в тёмном пальто.

«Уходи», — пронеслось у меня в голове отчаянной, беззвучной мольбой. «Уходи, пожалуйста».

— Ну как хочешь, — произнёс он после паузы, и его голос стал тише. — Тогда я могу начать этот разговор при всех.

Я резко встала. Колени дрожали, но я выпрямилась, стараясь дышать ровно.

— Девочки, самостоятельная работа! Отрабатываем связку с начала! Катя, ты за старшую! — мой голос прозвучал резко, почти срываясь. Я даже не посмотрела, кивнули ли они. Я развернулась и, не глядя на него, быстрыми шагами направилась к выходу. Чувствовала его взгляд на своей спине, тяжелый.

В пустом, холодном коридоре я остановилась, прислонившись к стене. Он вышел следом, дверь мягко закрылась за ним, отсекая звуки из зала.