Предатель. Чужая жена - лебёдушка, а своя - полынь

Глава 9.

Зал был душный. Сквозь приоткрытые форточки внутрь просачивались приглушенные звуки внешнего мира - воркование голубей, далекий перезвон велосипедного звонка, - но здесь время словно встало на паузу. Жизнь продолжалась где-то там, за стенами, а внутри царила напряженная тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом бумаг, ритмичным постукиванием ручки о стол да нервным покашливанием кого-то в задних рядах.

Лера сидела рядом со мной, тихая и предельно сосредоточенная, словно понимала всю важность момента. Она даже не просила рисовать, хотя я взяла с собой фломастеры, а просто держала меня за руку так крепко, что её пальцы побелели.

Судья, женщина с безупречно прямой спиной и резким голосом, перебирала документы. Роман Александрович говорил четко и сдержанно, как всегда, а Дмитрий сидел отстраненно, с оттенком раздражения на лице, будто всё происходящее лишь мешало ему жить.

И вдруг, в самый разгар сухих формулировок о «биологическом отце» и «фактической опеке», Лера поднялась со скамьи. В зале повисла звенящая тишина.

- Можно мне сказать? - её голос прозвучал тихо, но неожиданно уверенно.

Судья удивленно кивнула:

- Конечно. Говори, девочка.

Лера повернулась к Дмитрию. Она выпрямилась, стараясь казаться взрослой, и спросила:

- Почему ты меня не любишь?

Время, казалось, остановилось. Кто-то шумно вдохнул воздух. Я почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Рука Леры дрожала, но её взгляд оставался твердым и прямым. Дмитрий посмотрел на неё, отвел взгляд, пожал плечами и вдруг криво, неестественно усмехнулся:

- Ты ошибаешься, - сказал он устало. - Я просто не умею. И не обязан.

Судья опустила глаза, пряча неловкость. Лера продолжала стоять молча, и я, не выдержав, подошла к ней и подхватила на руки. Она не заплакала, просто прижалась ко мне всем телом, словно желая исчезнуть, спрятаться от этих взглядов.

Лишь одна маленькая, горячая слеза скатилась мне за воротник.

Во время перерыва мы сидели в коридоре. Судья взяла паузу для «дополнительной оценки факторов», что означало мучительное ожидание. Роман Александрович молчал, погруженный в свои мысли.

- Он всё равно не сказал «нет», - шепнула Лера, уткнувшись мне в плечо. - Значит, я всё придумала?

- Нет, малышка, ты всё поняла правильно, - ответила я, гладя её по спине. - Просто некоторые взрослые не умеют быть добрыми. Даже когда должны.

Она помолчала, переваривая мои слова, а потом спросила:

- А ты меня правда не отдашь?

- Никогда, - твердо сказала я. - Никогда.

Через двадцать минут нас позвали обратно. Судья смотрела на меня долго, изучающе, словно взвешивая что-то, не прописанное в кодексах. Наконец она произнесла:

- Учитывая мнение несовершеннолетней, стабильную среду проживания, отсутствие интереса со стороны биологического отца и готовность заявительницы продолжать опеку… временная опека остается за Алиной Глебовой. До дальнейшего рассмотрения вопроса об усыновлении.

Лера заулыбалась - просто, искренне, светясь изнутри. Я прикрыла глаза и выдохнула так тихо, что это было похоже на молитву. Мы выиграли. Пока не всё, но самое главное.

Уже в коридоре Роман Александрович заметил:

- Это было сильно. Не по сценарию, но сильно.

- Она сама… - прошептала я. - Я бы не позволила ей, если бы знала.

- А зря. Иногда дети говорят лучше всех. Они искренни.

Я кивнула и прижала Леру к себе еще крепче. Мы вышли на улицу, и солнце ударило в глаза, как после долгой тьмы. Впереди лежал путь - сложный, тернистый, но уже наш собственный.

Асфальт был теплым от полуденного зноя. Лера шла рядом, крепко держа меня за руку, и уже беззаботно щебетала про птичку, севшую на подоконник в зале суда. Я слушала её чистый, живой голос, словно ничего страшного не произошло. Но я знала: всё было. И это тоже стало частью её детства.

Мы не поехали сразу домой, а зашли в маленькое кафе у парка. Я заказала две порции мороженого: ванильное для неё, фисташковое для себя. Лера ела аккуратно, с серьезным видом, а потом вдруг спросила:

- Мам, а судья - она добрая?

Я кивнула:

- Думаю, да. Просто ей надо быть строгой, такая работа.

- А ты когда-нибудь будешь строгой?

- Иногда придется, - улыбнулась я. - Но я всё равно буду тебя любить. Даже когда заставлю надеть шапку летом.

Она рассмеялась, и этот смех стал настоящим облегчением для нас обеих.

Вечером, когда я укладывала её спать, Лера вдруг сказала:

- Я знала, что ты не уйдешь. Даже если суд скажет «нельзя». Ты бы меня не оставила. Правда?

Я села на край кровати.

- Никогда. Ни суд, ни люди, ни слова - ничто не может заставить меня тебя оставить. Ты - моя. Не потому что так решили, а потому что так случилось.

Она кивнула, уже сонная, но с улыбкой, и прошептала: