Предатель. Оклеветанная жена 3

2

Аника

Оцепенение сковывает меня, превращает в безмолвную статую. Крик рождается где-то в солнечном сплетении, поднимается к горлу обжигающим комом — и застревает.

Руки тянутся к Валериану, но браслеты на запястьях вспыхивают ледяным огнём, парализуя каждое движение. Остаётся только смотреть, как Дарий несёт моего племянника к чёрному алтарю.

Обсидиановая поверхность жадно поглощает свет факелов. Дарий кладёт младенца на холодный камень с такой бережностью, что на миг мне кажется — в его движениях проскальзывает сомнение. Но вот из складок мантии появляется стилет. Лезвие тоньше волоса, острее бритвы.

Металлическая руна на алтаре начинает пульсировать всё ярче по мере приближения младенца. Багровые всполохи пробегают по древним символам, словно руна узнаёт родную кровь.

Но Валериан... Он не плачет, не кричит. Его пронзительно-голубые глаза — глаза Лейлы — завороженно следят за танцем света на металле. Крошечная ручка тянется к руне, пальчики почти касаются раскалённой поверхности.

В этом жесте — узнавание, словно младенец на каком-то глубинном, инстинктивном уровне чувствует: это часть его матери, словно это последний осколок ее души.

Стилет опускается с хирургической точностью. Тончайший надрез — скорее царапина, чем рана — прочерчивает линию на нежной коже.

Рубиновая капля выступает, дрожит на острие лезвия, собирая в себе весь свет зала. Она не просто красная — она светится изнутри, пульсирует в такт с руной, словно между ними уже установилась невидимая связь.

Валериан не издаёт ни звука. Ни писка, ни всхлипа. Только смотрит — на отца, на руну, на собственную кровь — взглядом слишком осознанным для души, которой от роду несколько дней.

— Наконец-то, — выдыхает Амонтис где-то за моей спиной. В его голосе восторженная дрожь.

Дарий поднимает стилет над руной и в этот момент капля срывается.

Когда идеальная сфера касается металла раздается шипение. Дым. Запах озона и чего-то древнего, первобытного.

Дарий прикрывает глаза — единственный признак напряжения — и проводит ладонью над ручкой Валериана. Царапина исчезает, словно её никогда не было. Младенец издаёт тихий, вопросительный писк, переводя взгляд с отца на руну и обратно.

А потом руна взрывается светом.

Не вспыхивает, а взрывается, выплёскивая каскады ослепительного сияния. Все в зале — Амонтис, Кассия, толстяк Шардин вскидывают руки, защищая глаза. Все, кроме двоих: Дарий стоит неподвижно, позволяя свету омывать его лицо, а Валериан... Валериан смеётся. Тихо, по-младенчески, но смеётся, тянет ручки к сиянию, словно хочет поймать эти лучи.

Свет гаснет так же внезапно, как вспыхнул, оставляя пляшущие пятна перед глазами.

Но руна...

Она поднимается в воздух сама собой, медленно вращаясь вокруг невидимой оси. С каждым оборотом металл меняется, течёт, как ртуть, как живое серебро.

Металлическая поверхность начинает расслаиваться. Один лист отделяется от основы, истончается до прозрачности. За ним второй, третий...

Воздух вокруг парящей руны дрожит, искажается, словно реальность не выдерживает происходящей метаморфозы.

Прямо из воздуха, из ничего материализуется переплёт. Кожа цвета запекшейся крови обвивает собирающиеся в единое целое страницы. Серебряные застёжки вырастают подобно ледяным кристаллам на зимнем стекле, опоясывая книгу тройным кольцом.

Валериан следит за превращением не мигая. Отблески магического огня пляшут в его невозможно ярких глазах, и в них я вижу что-то пугающее — понимание. Как может младенец понимать, что происходит? Но он понимает. Я чувствую это через нашу связь — не мыслями, младенцы не мыслят словами, — а на уровне чистых ощущений.

— Книга рода Валенс, — благоговейно выдыхает Кассия....

На обложке проступают символы. Они не вырезаны, не нарисованы — они прожигаются изнутри, словно сама книга клеймит себя древними рунами.

Я не знаю этого языка, но каким-то образом понимаю смысл: Дети Рассвета»

Книга медленно, величественно опускается на алтарь. В тот же миг Дарий прижимает Валериана к груди и делает шаг назад. Движение резкое, почти судорожное — первое за всё время проявление настоящей эмоции. Младенец утыкается личиком ему в плечо, и через нашу связь ко мне приходит волна облегчения.

Не моего — его, детского, но такого ясного: отец обнял его, отец защитит.

Одновременно с этим браслеты на моих запястьях ослабевают. Совсем чуть-чуть — магию я по-прежнему не чувствую, — но достаточно, чтобы связь с Валерианом из тонкой нити превратилась в прочный канат. Теперь я чувствую не только его эмоции, но и физическое состояние: учащённое сердцебиение, тепло отцовских рук, запах Дария — табак, сандал и что-то горькое, алхимическое.

А ещё я чувствую его страх. Не панический ужас, нет — Валериан слишком мал для такого. Это глубинная, почти животная тревога добычи, почуявшей хищника.

— Я здесь, мой хороший, — мысленно шепчу я, посылая по связи всё тепло, на которое способна. — Тётя Ника с тобой. Не бойся».

В зале воцаряется звенящая тишина. Даже вечно гудящие в стенах Чёрной башни потоки силы, кажется, затихают, давая место священнодействию. Амонтис движется к алтарю медленно, церемониально.

Каждый его шаг отдаётся эхом, хотя он ступает бесшумно. Это аура власти заставляет само пространство резонировать в такт его движениям.

Он протягивает руку к книге, и я вижу — она дрожит. Рука всемогущего главы Совета магов дрожит, Кончики пальцев касаются тёмной кожи переплёта.