Предатель. Оклеветанная жена 3

5

Лейла

Коготь Ночи лежит между нами на белоснежной льняной скатерти — тёмный металл едва заметно пульсирует, по концентрическим узорам амулета пробегают мимолётные всполохи глубокого синего света.

— Если он у вас, — голос срывается, обращаясь в сиплый шёпот на последнем слове. — Это значит…

Молчание становится невыносимым, густым, как смола. Я вижу, как в его глазах гаснет последняя искра надежды — медленно, мучительно, подобно тому, как угасает пламя свечи, лишённой воздуха.

Пора сказать то, что я должна.

— Он погиб, спасая меня. — Слова вырываются из горла раскалённым комом, царапают гортань, словно осколки битого стекла. — Спасая всех нас. Если бы не его жертва, скверна прорвалась бы через портал и затопила этот мир. Ваш сын умер героем, судья Ноктиан. Истинным героем.

Тишина обрушивается на сад с тяжестью надгробной плиты. Такая абсолютная, что я слышу, как падают с яблонь лепестки — каждый с едва уловимым вздохом касается земли. Ноктиан застывает, превращается в изваяние скорби, устремив невидящий взгляд на родовую реликвию. Секунда. Две. Десять. А потом его плечи начинают мелко подрагивать — сначала едва заметно, затем всё сильнее, пока всё его тело не сотрясает беззвучная судорога горя.

Он закрывает лицо ладонями, но я всё равно вижу: между сведёнными пальцами просачиваются слёзы. Тяжёлые, горячие капли стекают по запястьям, падают на белую скатерть, расплываются тёмными пятнами.

— Я во всем виноват… — едва слышно шепчет он. — Десять лет. Десять проклятых, бесконечных лет я жил одной только надеждой на искупление. Надеялся вытащить его. Унижался, подкупал стражников, залезал в долги к людям, от которых лучше держаться подальше. Но в действительно не сделал ничего… Боялся потерять место…

Судья Ноктиан медленно опускает руки. Лицо его опухло и покраснело, но в глазах — странная, пронзительная смесь невыносимой боли и яростной гордости.

Проходит несколько долгих минут молчания. Пока судья не заговаривает снова.

— Но скажите, ведь мой сын… он не сломался. — Каждое слово он чеканит отдельно, словно клятву. — Не озверел, не продал душу за лишний день жизни. Остался Сайрусом — упрямым, благородным, невозможным мальчишкой — до самого конца?

Он поднимает на меня глаза, ища подтверждения, и я киваю так, что он понимает — это чистая правда.

Дрожащими пальцами он поднимает Коготь Ночи, подносит к губам, целует холодный металл с такой нежностью, с какой целуют лоб спящего ребёнка.

— Спасибо, — шепчет он, глядя мне в глаза. — За правду, какой бы горькой она ни была. За то, что вернули его домой… пусть только так.

Резко встав, он отворачивается и снова отходит к резным перилам беседки. Я вижу, как напрягаются мышцы его спины под тонкой льняной рубахой, как он борется за каждый вдох, словно воздух превратился в вязкую патоку. Костяшки пальцев белеют — он сжимает перила так, будто это единственное, что удерживает его от падения в бездну.

— Простите меня, — голос сдавленный, едва слышный. — Мне нужно… собраться.

Я опускаю взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Правая ладонь всё ещё хранит призрачное ощущение маски Сайруса — шершавость кости, прохладу угасающих камней. В памяти с мучительной ясностью всплывает его лицо в последние мгновения. Не было в нём страха — только абсолютная, кристальная решимость человека, сделавшего окончательный выбор. Он знал, на что идёт. Знал цену. И заплатил её без колебаний.

Проходит минута. Другая. Пять. Наконец Ноктиан делает глубокий, рваный вдох и выпрямляется, расправляя плечи с усилием человека, взваливающего на себя непосильную ношу. Когда он поворачивается ко мне, его лицо — отполированная маска судейского бесстрастия, но глаза… в глазах всё ещё бушует буря невыплаканного горя.

— Простите меня за... — он запинается, ищет слова. — Мне тяжело говорить об этом сейчас.

— Я понимаю. — И я действительно понимаю. Моя собственная потеря ещё слишком свежа.

Молчание повисает между нами, но теперь оно не давящее — скорее объединяющее. Два человека, потерявшие Сайруса, сидят в тишине сада, где когда-то, наверное, играл маленький мальчик с серьёзными серыми глазами.

— Судья, — наконец решаюсь я. — Человек, который был со мной... Рольф. Я бы хотела увидеть его сейчас, если позволите. Он был рядом, когда... — голос обрывается.

Ноктиан резко встаёт, словно благодарен за возможность действовать, а не тонуть в горе:

— Разумеется. Простите, я должен был сразу... Он в восточном крыле. Наш лекарь делает всё возможное... — он качает головой. — Идёмте. Я отведу вас к нему.