Предатель. Оклеветанная жена 3

18

Ариана

Мысль обжигает своей реальностью. Я всерьёз думаю об убийстве отца. Человека, который растил меня?

Сейчас, когда я смотрю на него, на его суровое холодное лицо, я не могу узнать его. В данную минуту это не мой отец. Чужой человек. Враг.

Да что со мной такое? Любовь делает меня способной на убийство? Или я всегда была такой, просто не знала?

Конечно… Если я убила один раз, значит я могу сделать это снова. И сделаю…

— Просто плохо сплю, — голос звучит тише, чем хотелось. Рука непроизвольно дёргается к запястью, где спрятан нож, но я заставляю её замереть. — Снятся не очень хорошие сны, отец. Ничего страшного. Но я хотела поговорить с тобой…

Ложь слетает с губ так легко, что я внутренне ликую. Ни один мускул на моём лице не дрогнет.

Желание выхватить нож тает, словно наваждение и то, что мгновение назад казалось возможным, теперь воспринимается как порыв чистого безумия.

Как бы ни обошелся он со мной, Чего бы не задумал. Это все же мой отец, моя кровь.

— Что ж. Если ты уверена, что всё в порядке… — его тон смягчается, но в глазах остаётся настороженность. Он всё ещё изучает меня, словно пытается прочесть мысли. — Кстати, завтра вечером будет важный ужин. Приедут магистры. Я бы хотел, чтобы ты присутствовала. После ужина нам нужно поговорить. Есть кое-что важное... касающееся твоего будущего.

Я уже знаю, какое будущее ты мне приготовил, отец.

Едва не кричу ему это в лицо. Но сдерживаюсь. Отвечаю так спокойно, как могу:

— Конечно, отец. Я буду очень рада.

Он кивает и уходит, но перед тем как свернуть за угол, оборачивается и бросает на меня ещё один долгий, изучающий взгляд.

Отец что-то подозревает. Он видел красный свет вырывающийся из моих пальцев? Нет, если бы видел — не отпустил бы так просто.

Я остаюсь в коридоре, сжимая кулаки до боли. На ладони остаются глубокие следы от ногтей. Кристалл в другой руке оставил отпечаток своих граней на коже.

Этой ночью снова не могу заснуть. В голове крутится одна мысль: время уходит. С каждым часом Дарий всё дальше, а я всё ещё не выполнила то, что обещала. Встаю, подхожу к окну, смотрю на башню в лунном свете.

Что, если завтра он будет на ужине? В последние дни он не появляется у нас, как это всегда было раньше. Может быть это из за меня? Может быть потому, что я не сделала то, что он просил?

Прости меня, любимый. Я пытаюсь. Клянусь, я пытаюсь.

Шепчу это сжимая подменный камень в кулаке.

Утро встречает меня головной болью и дурным предчувствием.

Что если на самом деле отец уже всё знает? Что если догадался?

Гоню от себя все непрошенные мысли. Вот такие мысли и губят быстрее всего, вот от них-то и надо избавляться в первую очередь.

С усилием заставляю себя улыбнуться своему отражению в зеркале. Как бы я не чувствовала себя внутри, сколько бы ни было тревоги, я должна выглядеть как обычно. Никто не должен догадаться, какая буря у меня в душе.

Спускаюсь вниз раньше обычного. Дом уже полон суеты — слуги начинают готовиться к приёму. Полируют серебро, выбивают ковры, готовят парадные залы.

Я уже знаю, что отец в своём кабинете — слышу его голос через дверь. Подслушивающие нити, что я вшила в его мантию, позволяют мне слышать все его разговоры. Но я касаюсь их так легко, что едва могу разобрать голоса. Сейчас нельзя рисковать. Если отец заподозрит, что я могу его слышать…

Я только понимаю, что он с кем-то разговаривает, голос незнакомца, низкий, с каким-то странным акцентом.

Прижимаюсь к стене в нише у окна, откуда видна дверь кабинета. Жду.

Полчаса.

Час.

Ноги затекают от долгого стояния, спина ноет. Но я не двигаюсь. Это может быть мой последний шанс. Сегодня вечером будет слишком много народу. А завтра. Кто знает, что будет завтра?

Наконец дверь открывается. Отец выходит вместе с незнакомым мужчиной в тёмной мантии. На его груди блестит странный амулет — чёрный камень в серебряной оправе. Они о чём-то оживлённо спорят, идут быстро.

— ...должны быть готовы к любому повороту событий, — говорит незнакомец.

— Я знаю, — отвечает отец резко. — Но без кристалла мы не сможем... — он замолкает, заметив слугу в конце коридора.

Они уходят, их голоса затихают на лестнице.

И тут я вдруг замечаю.

Чудо, которого я ждала все эти дни — отец не запер дверь!

Он поторопился, увлечён ый разговором, был взволнован чем-то, и просто забыл повернуть ключ.

Сердце замирает. Кровь стучит в висках.

Это мой шанс. Единственный шанс.

Жду, пока их шаги не стихнут. Считаю до десяти. До двадцати. До тридцати — чтобы быть абсолютно уверенной.

Выскальзываю из ниши. Коридор пуст. Где-то далеко слышны голоса слуг, но здесь никого.

Подкрадываюсь к двери. Кладу дрожащую руку на ручку и вынимаю тонкий ключ из замочной скважины.

Только бы никто не вошёл. Только бы успеть.

Дверь поддаётся с тихим щелчком.

Полумрак кабинета встречает меня словно притаившийся страж.

Пахнет старой бумагой, пылью и чем-то нестерпимо душным, затхлым, похожим на тлен. Здесь всегда так пахло, или только теперь?

В углу — портрет матери, тот самый, о котором говорил Дарий. Тяжёлая рама. Глаза матери смотрят прямо мне в душу, и от этого взгляда по спине бегут мурашки. Кажется, она знает, зачем я здесь. Кажется, она одобряет.

Руки дрожат — три дня напряжения, три дня страха и ожидания дают о себе знать. Лицо обдаёт испариной. Капли пота стекают по спине, платье липнет к телу. Я боюсь дышать — вдруг кто-то услышит даже через закрытую дверь?

Сердце бьётся как кузнечный молот.

Вынимаю ложный кристалл из потайного кармана. Пальцы одеревенели от волнения, не слушаются. Я пытаюсь сосредоточиться на движениях — точных, выверенных, как учил Дарий.

И тут с ужасом слышу скрип двери.

Я замираю. Всё тело деревенеет.

Мартис — высокий, хмурый — входит, подозрительно оглядывая кабинет. Его седые брови нахмурены, глаза внимательно изучают каждый угол. Едва успеваю юркнуть в нишу за массивным канделябром, зажимаю рот ладонью, чтобы не издать ни звука.