Предатель. Оклеветанная жена

16

Аника

Образы родителей начали стираться из моей памяти на второй год. Их голоса и лица я пыталась вспомнить хотя бы на миг бесчисленное количество раз, однако всё было тщетно. Живыми вспомнить их мне не удавалось.

Всё, что я могла вспомнить, — как они лежали в неестественных позах на чёрных камнях, переломанные, мёртвые.

Когда мы ехали в карете за городом по прибрежной дороге, возвращаясь от гостей, в карету неожиданно, с оглушительным треском и ослепительным сиянием, ударило что-то невероятно мощное, практически мгновенно раскидав лошадей и разрушив саму карету в щепки.

Родители успели мгновенно окружить меня защитным коконом, но на себя им не хватило энергии, и я наблюдала за моментом их гибели.

Я ничего не могла сделать, лишь в ужасе наблюдать, как гибнет почти вся моя семья.

Когда сила кокона, в который меня поместили родители, иссякла, я, карабкаясь по камням у дороги, раня коленки и ладони, добралась до изломанного тела мамы и пыталась разбудить её; что-то липкое покрывало мои руки, а по щекам текли слёзы.

Я рыдала, гладила маму по волосам и звала на помощь, прислушиваясь к яростному ветру и шуму волн. На дороге я видела мёртвых лошадей, разбросанных словно куклы; одна из лошадей, кажется, была ещё жива и издавала страшные крики, похожие на человеческие, и била копытом о воду. Видимо, её отбросило дальше, туда, где волны начинают лизать камни.

Я кричала, пока не охрипла.

И меня нашли.

Но то была не помощь, как я надеялась. Пришёл он, тот, чьего имени я так и не узнала за два года. Поэтому я звала его просто Чёрным. Он всегда был одет в неизменную чёрную мантию, и лицо его скрывал капюшон. Я видела лишь его старческий рот с глубокими морщинами.

Он подошёл к телу отца, лежащему поодаль, как будто ощупал его, перевернул на спину и равнодушно оставил лежать на камнях.

Потом он торопливо подошёл к матери и начал осматривать её.

Я глядела на синее свечение, исходящее от его рук. Он владеет силой синих камней, он должен уметь излечивать раны, значит, может помочь. Мне повезло, очень повезло.

— Где твой кровник? — спросил он, и голос его скрежетнул по ушам. — Я не чувствую его.

Он грубыми пальцами провёл по моей груди и разочарованно простонал.

— Проклятье… Как тебя зовут?

— Аника Валенс, — дрожащим голосом сказала я.

— Где твоя сестра? — потряс он меня за плечи.

— Она дома, она не поехала, у неё экзамены, и она решила остаться, чтобы готовиться… Вы же поможете? Поможете спасти маму и папу?

Я ничего не понимала и пыталась что-то ещё говорить, что-то объяснить.

Но, не обращая внимания на мои просьбы помочь матери и отцу, он взял меня на руки и понёс прочь.

Бормоча какие-то слова, Чёрный щедро вкачивал в меня синюю энергию, успокаивая и расслабляя, пока я не потеряла сознание. За мгновение до того, как отключиться, я была уверена, что спасена.

Я ошибалась.

Образ сестры, по какой-то причине, я ещё помнила, несмотря на бесчисленные попытки Чёрного стереть мою память; я сохранила для себя хотя бы Лейлу.

Я хваталась за её образ как за спасительную соломинку, которая удерживала меня от того, чтобы сдаться окончательно и погрузиться в безумное отчаяние. Лишь одна мысль, одно движение души отделяли меня от того, чтобы сгинуть, слившись с темнотой, которая теперь, спустя два года заточения, начала казаться мне живой.

Сердце тьмы. Так Чёрный называл это место. Я знала, что надо мной, высоко, — чёрная башня Каменной Короны. Закрытая, запретная башня, к которой никому не было позволено приближаться. Но именно через неё я попала сюда. И теперь я знаю, что не так уж она необитаема.

Мама всегда говорила, что я стану самой сильной в нашем роду, сильнее её самой, сильнее отца, сильнее Лейлы. И так говорила не только она. Все прочили мне большое будущее.

Но теперь моей силы, кажется, вовсе не осталось. Руны, высеченные на стенах моей темницы, на потолке и на полу, по капле высасывали всю магию, что поступала ко мне из воздуха, из воды и скудной пищи. Утаить не удавалось практически ничего, даже на то, чтобы хоть немного согреть себя здесь, в холодном сыром подземелье, не говоря уже о том, чтобы попытаться оказать сопротивление.

Нет. Я всё ещё мечтала выбраться. Но знала, что это практически невозможно. За пределами камеры — часовые, которых я чувствовала даже сквозь стену, так ярко горели их огненные усилители. Они сменялись каждые восемь часов, и за годы заточения я даже научилась различать их по тонким отличиям их ауры, слабое свечение которой я ощущала через стену. Противостоять им — безумие, даже если бы у меня была полная сила. Но даже чтобы добраться до них, нужно пробиться через стену, усиленную зелёными камнями.

Одежда висела на мне, словно на вешалке. За годы, проведённые здесь, я, наверное, потеряла половину веса, хотя никогда не была полной. Сейчас я могла пересчитать каждый свой позвонок и каждое ребро. Они не кормили меня, зная, что из еды я могла бы набрать достаточно магической силы, чтобы наброситься на Чёрного, что посещал меня почти каждый день. Они не давали мне воды, чтобы я всегда чувствовала себя слабой. Всё, что было мне доступно в достатке, — это сон. Но каждая ночь приносила мне лишь кошмары.

Шаги Чёрного я услышала задолго до того, как он приблизился к двери. Почти всю магию высасывали стены, но маленькое зёрнышко всегда оставалось где-то в глубине, и я могла использовать эту каплю, дробя её на микроскопические песчинки. Этого было достаточно, чтобы мой слух различал даже самые тихие шорохи.

Руны на стенах и потолке мерцают красным, когда начинает с шорохом камня о камень открываться дверь, а точнее — проём в стене, которая в остальное время кажется монолитной.

Чёрный входит и с наслаждением втягивает в себя всю силу, что собрали руны из моего тела за прошедшую ночь.

— Я пришёл, девочка. Скажи, что рада меня видеть.

Я как всегда молчу. Это только в первые месяцы я пыталась говорить с ним, пыталась просить, умолять, пыталась даже понять, чего он хочет. Только в первые месяцы во мне сохранялось обманчивое чувство надежды на то, что рано или поздно меня отпустят. Позже надежда на милосердие Чёрного оставила меня. И начались мои тщетные попытки оказывать сопротивление, вспоминать о которых больно даже теперь.