Предатель. Оставь сдачу себе, сестрёнка

Глава 18.

Утро было ясным, но внутри у меня - мутно и тревожно.

Я проснулась рано, ещё до детского смеха и запахов кухни, но сердце будто лежало камнем. Андрей уже ушёл. Только аккуратно задвинутый стул и пустая кружка на столе намекали, что он тут был.

Я тихо вышла из комнаты, всё ещё ощущая слабость и тревогу в теле. На кухне сидела Зинаида Васильевна. Она не заметила меня сразу - задумчиво смотрела в окно, обхватив ладонями чашку с парящим чаем. Я кашлянула, и она обернулась.

- Доброе утро, Тоня, - сказала она, голос был спокойный, но внимательный.

- Доброе, - ответила я, опускаясь на стул.

Пару секунд мы молчали. Я чувствовала, как её взгляд будто пронизывает меня, изучает. Но в нём не было враждебности - только осторожная прямота.

- Ты хорошо спала?

Я кивнула, хотя это было неправдой.

- Как мама? - вдруг спросила она будто между прочим. - Как восприняла всё это?

Я замерла, будто кусок льда упал в грудь.

- Мама… не рада была меня видеть, - произнесла я глухо. - Мы почти не разговаривали. Она... будто отстранилась.

Зинаида Васильевна опустила взгляд.

- Знаешь… - начала она тихо. - Я ведь знала твою маму. Мы раньше были близки. А потом, когда она вышла замуж, словно другой человек стала. Особенно с рождением Марины…

Я подняла глаза. Мне вдруг стало тяжело дышать.

- Всегда казалось, что Марина - любимая, избранная, - проговорила она. - А ты… ты - старшая, на тебя повесили всё - строгость, обязанности. И молчаливое требование быть сильной.

Я сглотнула. Эти слова резали правдой.

- Она позволила Марине слишком многое, - продолжила Зинаида Васильевна. - А тебе - почти ничего. Ты же сама видишь, как она тебя встречает. В её доме тебе нет места. И, похоже… в её сердце тоже.

Я отвернулась. Глаза наполнились слезами.

- Я всё детство старалась. Пыталась заслужить… А теперь мне даже страшно думать - может, я и не должна была пытаться? Может, я никогда и не была для неё такой, как Марина…

Зинаида Васильевна дотронулась до моей руки.

- Это неправильно. Но теперь ты можешь всё изменить. И ты уже это делаешь. А если вдруг оступишься - знай, ты не одна.

И в этот момент мне действительно стало чуть легче, словно кто-то впервые просто понял, что у меня на душе.

Весь день прошёл будто в тумане. Я помогала по дому, играла с девочками, пыталась думать о будущем, но мысли всё равно возвращались к прошлому. Каждый взгляд Зинаиды Васильевны казался многозначительным, будто она что-то знает, но не говорит вслух. И это касается не только Марины и Димы.

Вечером, когда на кухне зазвенела посуда, и я услышала, как хлопнула входная дверь, сердце сжалось. Андрей вернулся.

Он вошёл в дом уверенно, как человек, привыкший к своему месту. В одной руке у него был планшет, в другой - портфель. На нём сидел дорогой костюм, но не из тех, что надевают для важности - видно было, он носил такую одежду каждый день. Уверенность в его походке, лёгкая усталость на лице, сосредоточенность в глазах - всё выдавало мужчину, который привык держать всё под контролем.

Он кивнул мне коротко, вежливо:

- Добрый вечер.

- Добрый, - ответила я, стараясь не выдать, как волнуясь от одного его присутствия.

Он прошёл на кухню, поставил портфель, снял пиджак. И тут его взгляд задержался на матери.

- Ты ей рассказала? - спросил он тихо, но чётко.

Я замерла. Не сразу поняла, что речь обо мне. Моя спина напряглась, и я вжалась в угол дивана, хотя они были на кухне и не видели моего лица.

Зинаида Васильевна на секунду опустила глаза, потом посмотрела сыну прямо в лицо.

- Не смогла, - произнесла она.

Андрей нахмурился, но промолчал. Только тихо вздохнул, будто сдерживая что-то.

Я поняла - речь идёт обо мне. Но о чём именно? Что должна была рассказать? Что за странный взгляд у неё был утром? Почему всё это время я чувствовала, что мне не договаривают?

Сердце снова забилось тревожно, будто предупреждало, что мне нужно быть готовой.

Андрей молча налил себе воды, сделал несколько глотков и, не глядя ни на кого, поставил стакан на стол.

- Сколько можно тянуть? - тихо, но жёстко произнёс он. - Она должна знать.

- Я понимаю… но у неё сейчас и так слишком много боли, - ответила Зинаида Васильевна, стараясь не поднимать голоса. - Всё навалилось сразу.

Я стояла в прихожей, прислушиваясь, не смея пошевелиться. Казалось, даже моё дыхание может выдать моё присутствие.

О чём они говорят? Что я должна знать?

Я почувствовала, как пальцы задрожали, и прижала ладони к груди, будто это могло унять тревогу.

Андрей тихо продолжил:

- Чем дольше ты молчишь, тем больнее будет. А правду она узнает в любом случае. И лучше - от нас.