Предатель Света

Глава 1. Осколки Иллюзии

Треск тонкого костяного фарфора разорвал тишину террасы в Малибу. Но звук не оборвался — он растянулся, исказился, превращаясь в невыносимо долгий, пронзительный звон.

Фарфор рассыпался на тысячи сверкающих осколков, но они не упали на деревянный настил. Осколки замерли в воздухе. Замер теплый калифорнийский бриз. Замерло само время.

Сознание умирающего старика рванулось из груди с такой силой, что фантомная боль обожгла несуществующие легкие. Связь с «Землей» — безопасным, уютным карманным измерением без чудовищ и героев, на физическое создание которого он тысячу лет назад потратил всю магию своей вселенной, — начала рваться. Земля продолжит существовать, но его время в ней истекло.

В это мгновение вне времени он вспомнил всё.

Он вспомнил свою Первую жизнь. Ощущение божественной мощи, пульсирующей под кожей. Руки, способные разверзнуть небеса, сжимающие рукоять пылающего меча. Запах озона от сорванных с губ заклинаний. Вкус черной, ядовитой крови исчадий Пекла на губах. И ту невыносимую, давящую усталость от вечной войны, заставившую его выкрикнуть предсмертное: «Дайте мне покой!»

Затем накатила Вторая жизнь. Спокойная. Безопасная. Жизнь Майка, успешного писателя. Он вспомнил тяжесть старческого пледа на плечах, мягкий щелчок клавиш ноутбука и глухую, ноющую тоску по утраченной Силе. Тоску по брату, Джону, которого он втянул в эту иллюзию, чтобы хоть раз побыть обычным человеком в кругу семьи.

«Я хочу всё вернуть,» — билась последняя мысль Майка, пока океан перед террасой растворялся в белом ничто. «Дайте мне еще один шанс. Я всё исправлю».

Белизна взорвалась.

Переход не был милосердным. Никаких туннелей со светом или ангельских хоров. Его просто вбило в новую плоть, как ржавый гвоздь в дубовую доску.

Звон бьющейся чашки обернулся оглушительным лязгом железа о камень. Шум прибоя превратился в хриплое, булькающее дыхание десятков спящих людей. А запах океанской соли мгновенно сменился тошнотворной вонью немытых тел, застарелой мочи и едкой каменной пыли.

Он попытался сделать вдох. Легкие обожгло так, словно в них плеснули кипятком. Горло сдавил спазм сухого, рвущего кашля, но звук потонул во мраке.

Тьма была абсолютной. Тяжелой, влажной, давящей на барабанные перепонки.

Разум, еще секунду назад принадлежавший старику-миллионеру, запаниковал. Инстинкты Второй жизни сработали первыми: рука дернулась вправо, пальцы попытались нащупать гладкий пластик выключателя прикроватной лампы.

Ногти царапнули влажный камень. Подушечки пальцев наткнулись на гнилую, жесткую солому.

Дыхание участилось. Сердце забилось о ребра больной, испуганной птицей. Ребра. Он ощутил их слишком отчетливо. Они торчали под тонкой, покрытой липким потом кожей, как прутья клетки. Это не было тело восьмидесятилетнего писателя, иссушенное возрастом. И тем более это не было стальное, закованное в мышцы тело Великого Героя из Первой жизни.

Пальцы ощупали лицо. Впалые щеки. Засохшая корка крови на разбитой губе. Жесткие, спутанные волосы, полные песка. Руки... Костяшки сбиты в мясо, на ладонях — твердые, как древесная кора, мозоли.

Тело подростка. Истощенного, избитого, запертого в темноте.

Ужас ледяной змеей скользнул по позвоночнику. Он вернулся. Иллюзия Земли рухнула, когда иссякла подпитывавшая ее магия. Он снова в настоящем мире. Но где его Сила?

Сработали древние инстинкты Первой жизни — рефлексы воина и архимага, вбитые в саму суть его души.

Свет, — приказал разум.

Большой и средний пальцы потерлись друг о друга, чтобы высечь Искру. Простейшее заклинание, доступное даже послушникам. Нужно лишь потянуться к Нитям Маны, пронизывающим мироздание, зачерпнуть каплю энергии и превратить ее в пламя.

Щелчок пальцев прозвучал жалко.
Во мраке ничего не произошло.

Он напрягся. Закрыл глаза, мысленно ныряя внутрь себя, раскидывая духовные щупальца в поисках привычного, гудящего океана магии. В Первой жизни этот океан отзывался ревом бури, стоило лишь подумать о нем.

Разум нырнул. И ударился о пустоту.

Это было похоже на попытку опереться на отрубленную ногу. Фантомная боль пронзила сознание. Там, где раньше бушевали стихии, где плелась ткань реальности, теперь зияла бездонная, мертвая пропасть.

Магии не было. Ни в нем. Ни вокруг него. Пространство было сухим, выжженным и пустым.

И тут пришло понимание. Жестокое, бьющее наотмашь, в стиле тех самых книг, которые он писал во Второй жизни.

Тысячу лет назад он устал. Он произнес слова высшего, абсолютного Запретного Искусства. Чтобы создать для себя один крошечный мирок покоя — карманное измерение, которое он назвал «Землей», — ему потребовалась энергия. Вся энергия. Он выпил этот мир до дна. Он высосал ману из земли, из рек, из воздуха.

Он не спас этот мир перед уходом. Он оставил его умирать.

Из груди вырвался хриплый, надломленный стон. Пальцы сжались, впиваясь ногтями в грязную солому.

Обычный человек сошел бы с ума от осознания своей беспомощности. Но под коркой писателя все еще спал воин, привыкший смотреть в глаза бездне Пекла. Паника длилась всего несколько десятков ударов сердца. Затем ее сменил холодный, расчетливый анализ.

Магии нет. Тело слабое. Он находится в месте, где воняет страхом и дерьмом. Рядом во сне ворочаются люди — судя по запаху и стонам, такие же измученные узники.

Скрипнули тяжелые деревянные петли. В лицо ударил резкий, ослепительный свет.

— Подъем, падаль! — рявкнул грубый, сорванный голос, сопровождаемый глухим ударом дерева о камень. — Солнце встало! В карьер, живо! Кто выйдет последним — останется без пайки!

Тьма барака взорвалась криками и суетой.

Свет резанул по отвыкшим от солнца глазам с такой яростью, будто это был клинок, смазанный кислотой.

Деревянные створки барака с грохотом распахнулись наружу, ударившись о каменные стены. В проеме вырос силуэт. Широкоплечий, сутулый, с непропорционально длинными руками. В одной руке силуэт сжимал факел, чадящий густым, вонючим дегтем, в другой — тяжелое древко копья, обмотанное потемневшей от времени кожей.