Предатель. Ты сам себя обманул

Глава 4

Лиза

Мой отец стоит, засунув руки в карманы, и смотрит куда-то в сторону.

Это непривычная для него поза — обычно он в центре любого праздника, его громкий смех слышен повсюду, а широкие жесты задают ритм всему веселью.

Сейчас он сильно изменился. Стал будто чужим на этом нашем торжестве.

На меня накатывает непривычная тревога.

Я знаю его слишком хорошо. Вижу то, что не видят другие: как он поджимает губы, словно сдерживая слова, как дергается маленькая мышца на его скуле, как учащенно и поверхностно вздымается его грудь.

Это не от духоты — кондиционер мягко гудит, наполняя комнату прохладой, а за окном висит прозрачный сентябрьский вечер, пахнущий первыми опавшими листьями.

Я поворачиваю голову туда, куда смотрит он, и мой взгляд натыкается на Кристину.

Она стоит у стола с бокалом в руках, и на ее губах играет самодовольная улыбка, с легким оттенком насмешки.

Наши взгляды встречаются. Она не отводит глаз, а медленно, демонстративно подмигивает.

Сердце замирает, а потом обрывается в пустоту. Пальцы внезапно слабеют, и из моих рук выскальзывает чашка.

Она падает, и время словно замедляется, растягивая момент перед ударом.

Глухой, болезненный звон разбитого фарфора разрезает воздух в гостиной.

Музыка мгновенно глохнет, разговоры обрываются на полуслове. Я чувствую на себе десятки любопытных глаз.

Кровь яростно стучит в висках, заглушая все остальные звуки.

Я приседаю на пол, почти падая на колени, и начинаю лихорадочно собирать осколки.

Они скользкие и острые, больно впиваются в подушечки пальцев, но физическая боль кажется далекой и незначительной по сравнению с жгучим стыдом, который разливается под кожей, заливая щеки огненным румянцем. Кажется, горят даже уши.

Я чувствую, как предательски дрожат мои плечи. Изо всех сил сжимаю челюсть.

Не сейчас. Нельзя сейчас плакать.

Мне плевать на других гостей, но Кристина не должна видеть моих слез. Ни за что.

Со стороны доносятся первые шепотки, перерастающие в сдержанное шушуканье и приглушенные смешки.

Я продолжаю сидеть на полу с осколками в руках, и вдруг рядом со мной опускается на колени мама.

Она не смотрит на собравшихся, ее внимание всецело приковано ко мне. Уверенным жестом она забирает у меня из рук кусочки фарфора.

— Осторожно, доча, порежешься… — Ее голос тихий, почти невесомый, в нем нет и тени упрека.

Она осторожно складывает острые осколки, дожидается, пока я поднимусь, и смотрит на меня.

Ободряюще улыбается. Слезы вот-вот готовы подступить к глазам, горячие и щиплющие, и мне до боли хочется прижаться к ее плечу, как в детстве, и спрятаться от всего этого кошмара.

Но я как истукан продолжаю стоять, замерев на месте.

Мама уходит на кухню, а я кошусь в сторону подруги.

Кристина чуть наклоняет голову, и на ее губах расцветает кривая, язвительная усмешка.

Затем она медленно, будто нарочно, отходит от своего места и замирает в двух шагах от отца.

Между ними повисает невидимое напряжение, которое я чувствую кожей, как будто в воздухе проскочила молния.

Она смотрит на него слишком прямо, слишком смело.

Так не смотрят на отцов своих подруг.

А папа... он не отворачивается.

Лишь на долю секунды его плечи вздрагивают и напрягаются, точно у зверя, учуявшего близкую добычу.

На губах Кристины, подчеркнутых яркой красной помадой, играет легкая, торжествующая улыбка.

Я стою посреди нарядной гостиной, в своем самом красивом платье, с модной прической и макияжем.

И чувствую себя дурой.

Я ведь думала, что знаю отца.

Знаю каждую морщинку у его глаз, знаю, как он хмурит брови, читая плохие новости, знаю звук его смеха, когда он смотрит старые комедии.

Ведь он мой папа.

Тот, чьи сильные руки страховали меня, когда я училась кататься на велосипеде, чье присутствие в доме такое же незыблемое, как стены.

А теперь он стоит здесь, в центре моего праздника, и кажется совсем чужим.

В горле встает горячий, невыплаканный ком.

Кристина, словно актриса на сцене, медленно и томно откидывает волосы, ее звонкий смех пронзает комнату.

Гости на миг снова замолкают, а потом как ни в чем не бывало возвращаются к своим разговорам.

Я же чувствую, как невидимая трещина, которая прошла по моему миру, расширяется, превращаясь в овраг.

И в этот момент отец, наконец, смотрит мне прямо в глаза.

В его взгляде нет ничего от того папы, которого я знаю.

Больше нет того человека, который учил меня завязывать шнурки и чей смех мог заполнить весь дом.

Нет ни капли той отеческой нежности, что всегда согревала меня, даже когда я злилась на него.

Его привычной спокойной силы тоже нет.

Вместо всего этого — только глубокая растерянность.

И нечто темное и постыдное, отчего по моей коже бегут мурашки и все внутри сжимается, требуя сбежать, спрятаться, отгородиться от этого взгляда.

Секунда, и я понимаю, что это взгляд пойманного предателя. И он разносит мое сердце. Не вдребезги — оно уже разбито. Он стирает его в пыль.

И снова его глаза встречаются с глазами Кристины.

Он отвечает ей почти незаметным движением брови. Этого достаточно. Между ними пробегает та самая молния понимания, которая возникает только у тех, кто связан тайной.

Как Кристина могла так со мной поступить?

Этот вопрос жжет изнутри, как кислота.

Ведь она не просто подруга. Она часть моей жизни.

Я знаю ее смех, знаю, как она закатывает глаза, когда кто-то говорит глупость, знаю, как ее тянет на сладкое, когда нервничает.

Она была рядом, когда я ревела из-за парня, который даже имени моего не запомнил.

Яркая и уверенная в себе, она шла по жизни с высоко поднятой головой. А я старалась не отставать и ловила отблески ее сияния, словно мотылек возле фонаря.

Мама…

Мама всегда была фоном. Она учила, что не нужно быть слишком яркой, слишком громкой. Что это дурной тон. Нужно быть хорошей хозяйкой, верной женой, и счастье само тебя найдет.