Предатель, ты выбрал (не) нас

Глава 3

Три года назад

— Что? — не веря своим ушам, резко разворачиваюсь.

Комната вращается перед глазами, как на скверной карусели. Ноги словно налились свинцом, а в груди разрастается холодная пустота. Я хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть.

Идрис смотрит на меня своим фирменным взглядом — тем самым, которым он обычно смотрит на подчинённых, когда они не оправдывают его ожиданий. Взгляд острый, как лезвие бритвы, рассекающий все мои надежды пополам.

— Давай вести себя как взрослые люди, Айла, — его низкий голос звучит спокойно и уверенно. Он привык, что его слушают. Всегда. — Не стоит настраивать девочек против меня за эту неделю. Всё же по телефону они будут общаться и с тобой и со мной.

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Кровь пульсирует в висках, заглушая все звуки вокруг. Мысли разбегаются, как испуганные мыши. О чём он говорит?

— Я предлагаю после приезда девочек какое-то время пожить вместе, — продолжает он, переплетя пальцы рук – сильные, с аккуратно подстриженными ногтями. Руки, которыми он обнимал меня пятнадцать лет. — Нужно постепенно им всё рассказать, чтобы не обрушилось всё разом.

Он говорит так, словно уже всё решил. Впрочем, так и есть. Он сейчас решил, как именно мы разведёмся.

— Хорошо, — слышу свой голос будто со стороны. Тихий, безжизненный.

Почему я соглашаюсь? Может, потому что он прав насчёт девочек? Или потому что за пятнадцать лет я привыкла уступать ему во всём?

Мысли путаются, в голове звенит тонкий, как комариный писк, звук.

— Вот и славно, — Идрис кивает с удовлетворением. Он встаёт из-за стола и расправляет плечи — широкие, мощные, к которым так приятно было прижиматься в минуты слабости. — Принеси мне чемодан, пожалуйста. Тот, что в гардеробной.

Это не просьба — это приказ, и мы оба это понимаем. Я механически киваю и иду в спальню. Ноги двигаются сами по себе, будто я тряпичная кукла на ниточках. Или призрак, бесплотный и невесомый.

В гардеробной всё ещё пахнет его одеколоном — сандал и бергамот, с едва уловимыми нотками мускуса. Запах, от которого у меня когда-то кружилась голова. Сейчас этот аромат вызывает тошноту, подкатывающую к горлу.

Чемодан, предназначенный для командировок стоит у самой стены.

Это тот самый, с которым мы ездили в Таиланд на нашу десятую годовщину. Тогда он был таким нежным, таким внимательным. Мы гуляли по пляжу, держась за руки, пили коктейли у бассейна, занимались любовью до рассвета…

Это потом Идрис стал использовать его для командировок – удобный, вместительный и очень надежный, за столько лет никакие перелеты не выбили колес, а небольшие почти невидимые царапины на ребрах только доказали, что выбор основательный.

Воспоминание обжигает, как удар хлыстом. Я с трудом удерживаю чемодан в руках, пальцы дрожат, а в груди разрастается боль, острая и невыносимая. Неужели всё это время он притворялся?

Возвращаюсь в кухню, волоча чемодан, словно он весит тонну. Идрис стоит у окна, высокий, статный, его профиль чётко вырисовывается на фоне вечернего неба. Лицо как будто высечено из мрамора — волевой подбородок, прямой нос, четко очерченные губы. Сколько раз я любовалась этим лицом, считая себя самой счастливой женщиной на свете?

— Вот, — я ставлю чемодан на пол. Голос дрожит, предательски выдавая мои эмоции.

Он оборачивается, окидывает меня быстрым взглядом.

— Спасибо, — сухо отвечает и берёт чемодан. Его пальцы на мгновение касаются моих, и от этого прикосновения меня будто бьёт током. Я отдёргиваю руку, как от огня.

Я должна что-то сделать, что-то сказать. Остановить его? Умолять остаться? Или гордо выставить его вон? Но я просто стою на месте, парализованная болью и неверием.

— Я буду звонить девочкам каждый вечер, — говорит Идрис будничным тоном. — И буду тоже звонить им, чтобы они ни о чем пока не подозревали. И твоим родителям тоже надо будет потом спокойно все рассказать.

Да, конечно. Мои родители обожают его. Сколько раз мама говорила мне, как мне повезло с мужем? «Такой ответственный, такой заботливый, такой успешный!» Что она скажет теперь?

— Как скажешь, — только и могу выдавить я. Горло сжимается, словно в тисках.

Он смотрит на меня ещё секунду, потом кивает — коротко, деловито — и направляется к выходу. Его шаги уверенные, твёрдые. Ни тени сомнения или сожаления.

— Я позвоню, когда буду привозить девочек, — бросает он через плечо, уже открывая дверь. – И помни про наш уговор пожить вместе после приезда девочек. Не знаю сколько времени понадобится на это.

И всё.

Ни «прости», ни «спасибо за пятнадцать лет», ни даже банального «пока».

Щелчок входной двери звучит как выстрел. Я всё ещё стою в кухне, как оказалось вцепившись в стол. Тишина обрушивается на меня всей своей тяжестью. А потом я начинаю медленно оседать на пол, цепляясь за край столешницы. Колени ударяются о плитку, но я не чувствую боли. Физическая боль сейчас — ничто по сравнению с тем, что происходит внутри.

Дыхание перехватывает, словно невидимая рука сжимает горло. Первый всхлип вырывается из груди неожиданно — дикий, животный звук. За ним следует второй, третий... Я обхватываю себя руками, сжимаюсь в комок, и рыдания сотрясают все мое тело. Время теряет всякий смысл.