Предатель, ты выбрал (не) нас

Глава 4

Следующие семь дней сливаются в один бесконечный кошмар. Я хожу по дому, как призрак, натыкаясь на его вещи — забытую запонку на прикроватной тумбочке, книгу с закладкой на странице 143, старую футболку в корзине для белья. Каждая находка — как удар ножом в уже кровоточащую рану.

Я хожу по дому, как призрак. Готовлю еду, которую не могу есть. Ложусь в постель, которая слишком велика для одной. Иногда когда удается забыться тревожным снов, просыпаюсь среди ночи, по привычке протягиваю руку на его сторону кровати, и новая волна боли накрывает меня, когда пальцы касаются холодной пустоты.

Ночами я не сплю. Лежу, уставившись в потолок, и прокручиваю в голове наш разговор снова и снова. Что я сделала не так? Когда всё пошло не так? Может, если бы я была более внимательной, более страстной, более... чем?

Мысли кружатся в голове, как стервятники над добычей.

На третий день я не выдерживаю и достаю из шкафа его рубашки. Прижимаю к лицу, вдыхаю запах — его запах, который я узнала бы из тысячи. И рыдаю, уткнувшись в ткань, как раненое животное. Боль такая сильная, что кажется, будто меня разрывает на части.

Я перебираю его оставшиеся вещи, как сокровища — галстуки, которые я дарила на дни рождения; часы, которые он носил на важные встречи; свитер, в котором он был в последний новый год...

Каждый предмет — история, каждая история — новая волна боли.

Телефон звонит каждый вечер. Девочки взахлеб рассказывают, как проводят каникулы, как дедушка учит их рыбачить, как бабушка печёт их любимые пироги. Я улыбаюсь в трубку и делаю голос весёлым. «Да, милые, я тоже скучаю. Нет, со мной всё в порядке. Да, папа тоже скучает, он звонил вчера… И вам звонил с работы…»

Каждая ложь даётся всё труднее. Горло сдавливает, слова застревают, но я продолжаю. Ради них.

А потом Идрис тоже звонит. Его голос деловой, сухой.

— Я заеду к твоим родителям послезавтра, заберу девочек. Будем дома к пяти.

Не спрашивает, а сообщает. Как всегда.

— Хорошо, — отвечаю я, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев белеют.

— Ты помнишь, о чём мы договорились? — в его голосе звучит предупреждение.

— Да, — выдавливаю я. — Помню.

Временно жить вместе. Делать вид, что всё нормально. Постепенно объяснить девочкам. Господи, как я это вынесу?

— Вот и отлично, — он на мгновение замолкает, потом добавляет чуть мягче: — Айла, это лучше для всех. Особенно для девочек.

Я закрываю глаза. В его словах есть логика, есть даже забота о детях. Но где забота обо мне? Где сожаление о том, что он разрушил нашу семью?

Растоптал меня и мою любовь…

— Конечно, Идрис, — отвечаю я безжизненным голосом. — Всё как ты скажешь.

Он вешает трубку без лишних слов прощания. Я сползаю по стене, всё ещё сжимая телефон в руке. Внутри меня что-то окончательно ломается. Что-то, что до сих пор держало меня на плаву.

Я плачу, уткнувшись лицом в колени, и мои рыдания эхом разносятся по пустому дому. В эту минуту я ненавижу его. Ненавижу за то, что он сделал с нами, за то, как легко он перечеркнул пятнадцать лет, за то, что даже сейчас он диктует условия.

Но самое страшное — я всё ещё люблю его. И эта любовь причиняет боль сильнее, чем ненависть.

К концу недели дом превращается в поле боя. Я то впадаю в оцепенение и часами сижу, глядя в одну точку, то лихорадочно убираю, пытаясь стереть все следы его присутствия. Но это невозможно. Он повсюду — в мебели, которую мы выбирали вместе, в фотографиях на стенах, в тенях, что ложатся на пол от вечернего солнца.

***

День их возвращения наступает слишком быстро. Я лихорадочно убираю дом, пытаясь стереть все следы своего недельного отчаяния. Выбрасываю горы использованных салфеток, мою посуду, которой почти не пользовалась, развешиваю свежие полотенца в ванной.

Меняю постельное бельё в нашей — теперь уже только моей — спальне. Руки дрожат, когда я застилаю огромную кровать. Сколько ночей мы провели здесь вместе? Сколько раз я засыпала в его объятиях, чувствуя себя самой защищенной на свете?

К четырём часам дом сияет чистотой, а я сама похожа на восковую куклу — бледная, с кругами под глазами, которые не скрывает даже толстый слой консилера. Я надеваю его любимое платье — темно-синее, с запахом, — и распускаю волосы. Может быть, он...

Я обрываю эту мысль. Хватит. Хватит унижаться. Он сделал свой выбор.

Ровно в пять слышу шум подъезжающей машины. Его чёрный внедорожник — показатель статуса, как он любит говорить — паркуется у дома. Сердце колотится о ребра, как испуганная птица. Я одергиваю платье, провожу рукой по волосам и глубоко вдыхаю.

Я справлюсь.