Предатель, ты выбрал (не) нас

Глава 6

— Только не говорите, что вы собираетесь разводиться, — произносит она, и эти слова повисают в воздухе, как топор палача над плахой.

Я вскакиваю с кровати, словно ужаленная, опрокидывая стакан с водой на прикроватной тумбочке. Холодная жидкость растекается по полированной поверхности, капли падают на ковер, но я не обращаю внимания. Моё сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть из груди. Во рту мгновенно пересыхает, а колени становятся ватными.

Сбылось то, о чём я запрещала себе даже думать. Чего боялась больше всего на свете. Девочка моя умная, прозорливая девочка... я не знаю гордиться или печалиться этим фактом. Она произнесла вслух то, что я отчаянно пыталась скрыть.

— Амайа... — мой голос срывается, превращаясь в жалкий шёпот.

Идрис стоит в дверном проёме, неподвижный, как изваяние. Только желваки на его скулах выдают бурю, скрытую за невозмутимым выражением лица. Он смотрит на дочь удивлённо, чуть приподняв бровь — этот жест я знаю наизусть. Так он реагирует, когда что-то идёт не по его плану.

Проходит секунда, другая. Мучительно долгие мгновения, во время которых кажется, что даже время застыло вместе с нами. Затем его взгляд темнеет, словно грозовое небо перед штормом, глаза сужает. На лице отражается внутренняя борьба, а потом, будто приняв какое-то решение, он решительно входит в комнату и закрывает за собой дверь. Щелчок замка звучит как выстрел в тишине.

— Нам действительно нужно поговорить, — произносит он своим глубоким, хорошо поставленным голосом. Тем самым, которым он обычно объявляет о важных решениях на совещаниях. Тем самым, который не терпит возражений.

Я вижу, как дрожат пальцы Амайи, как напряглись её плечи под тонкой тканью пижамы. Она всё ещё сидит на краю кровати, но теперь её спина прямая как струна, а подбородок слегка приподнят — точь-в-точь как у отца в минуты противостояния.

— Так это правда? — спрашивает она, и в её голосе слышится едва уловимая дрожь. Она переводит растерянный взгляд с отца на меня, а потом снова смотрит на отца. — Вы разводитесь?

Идрис делает два шага вперёд — уверенных, твёрдых. Как всё, что он делает в жизни. Он садится в кресло напротив кровати, упирается локтями в колени, подавшись вперед и переплетает пальцы рук между собой.

— Мы с твоей мамой... — начинает он, и я вижу решимость в его глазах рассказать всё старшей дочери. Ту самую решимость, которая когда-то покорила моё сердце, а теперь разбивает его на осколки.

Я не могу. Просто не могу это слушать. Отступаю к окну, обнимая себя за плечи, словно пытаясь защититься от невидимого холода, который разливается по моему телу. За окном мерцают огни города, такие же далёкие, как моё былое счастье. Где-то там течёт обычная жизнь, в которой люди любят друг друга, не предают, не разбивают сердца.

Мне невыносимо больно, когда отец моих детей пытается деликатно, аккуратно объяснить дочери, что порой люди расходятся, но родителями быть не перестают. Каждое его слово — как удар ножа. Каждая пауза — как соль на рану.

— Людям свойственно меняться, Амайа, — говорит Идрис. Его голос звучит мягко, почти нежно. Так он раньше говорил со мной, когда мы только начинали встречаться. — Иногда пути, которые раньше шли параллельно, начинают расходиться.

Я прикусываю нижнюю губу до крови, чтобы не закричать. Мне хочется швырнуть в него что-нибудь тяжёлое. Хочется кричать и с этими криками выгнать мужа из дома, чтобы оградить дочь от такой ужасной новости. Хочется защитить её от боли, которую испытываю и я сама.

Но я не делаю ничего из этого. Просто сжимаю зубы так, что челюсть начинает болеть, и продолжаю смотреть в окно. По стеклу стекают капли начинающегося дождя — или это мои слёзы, отражённые в тёмной поверхности? Я уже не могу различить.

— Мы с твоей мамой решили, что нам лучше жить отдельно, — продолжает Идрис. В его голосе — ни тени сомнения. Только уверенность человека, привыкшего принимать решения и не отступать от них. — Это было... непростое решение.

Лжец. Это не "мы решили". Это ОН решил. ОН выбрал другую женщину. ОН разрушил нашу семью.

Но я молчу, вцепившись ногтями в собственные плечи. На коже остаются полумесяцы — завтра будут синяки, но сейчас эта боль — ничто по сравнению с тем, что творится в моей душе.

— Почему? — голос Амайи звучит глухо, словно издалека. — Вы же любили друг друга. Я помню.

От этих простых слов что-то обрывается внутри меня. Да, мы любили друг друга. По крайней мере, я любила. До сих пор люблю, хоть и ненавижу себя за это.

— Любовь — сложное чувство, дочь, — отвечает Идрис после паузы. — Иногда она... трансформируется. Становится другой.

— Трансформируется? — повторяет она. — То есть ты больше не любишь маму? Так просто?

Я слышу, как скрипнула кровать — Амайа, должно быть, переместилась. Её голос звучит сдержанно, но в нём отчётливо слышатся обида, горечь и даже какой-то протест. При этом она не повышает голоса — вся в отца, умеет держать эмоции под контролем.

Я ощущаю, как напрягается воздух в комнате. Идрис не привык, чтобы его решения подвергали сомнению. Даже дочь. Особенно дочь, которая всегда была его гордостью, его отражением.

— Ничего не бывает "так просто", Амайа, — в его голосе проскальзывают нотки раздражения, но он быстро берёт себя в руки. — Взрослая жизнь состоит из сложных решений и компромиссов. Мы с твоей мамой пришли к выводу, что так будет лучше для всех.

Снова ложь. Когда он успел стать таким искусным лжецом? Или он всегда им был, просто я не замечала?

Я вспоминаю, как мы познакомились — в библиотеке университета, где я работала на полставки, потому что на стипендию второкурсницы особо не поешь, а родителей не просила присылать больше, чем они могли сами выделить. Они и так много работали, чтобы обеспечивать меня самым необходимым. И маме даже удавалоось баловать меня новыми платьями или более дорогой сумкой....

Тогда он пришёл за редкой книгой по экономике для написания диссертации. Стоял у стойки выдачи — высокий, широкоплечий, с тем самым уверенным взглядом, от которого подкашивались колени. Как он пригласил меня на кофе, а я отказалась. А на следующий день он просто принес два стаканчика кофе, разговорил меня и снова пригласил на кофе, и тогда я согласилась. Все выглядело как свидание...