Предатель, ты выбрал (не) нас

Глава 10

— Рядом с нами? – смотрю ошарашенно на Идриса. – Что это значит? - оглядываюсь через плечо на Халиму, которая с натянутой улыбкой опускает глаза.

Идрис выпрямляется во весь свой внушительный рост, расправляет широкие плечи, обтянутые дорогой тканью рубашки, и смотрит на меня тем самым взглядом — пронзительным, уверенным, не допускающим возражений. Взглядом человека, привыкшего, что его слова становятся законом.

— Я купил дом напротив, через дорогу, — произносит он, и каждое слово падает как камень в стоячую воду, вызывая волны, расходящиеся по моему сознанию. — Мы с Халимой переезжаем на следующей неделе.

Кровь отливает от моего лица. Ноги становятся ватными, и я инстинктивно хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть. В ушах начинает шуметь, словно где-то рядом бушует океан.

— Что? — мой голос звучит хрипло, почти чужим. — Ты... купил дом... здесь?

— Именно, — кивает он, словно подтверждая самую очевидную вещь на свете. — Это логичное решение. Я хочу быть ближе к девочкам. Видеть, как они растут, помогать им. Быть рядом, если что-то случится.

Он говорит это так буднично, будто обсуждаем покупку новой микроволновки, а не событие, которое перевернет всю мою с трудом выстроенную жизнь. Я ощущаю, как холодный пот выступает между лопатками, как немеют кончики пальцев.

Взгляд Идриса скользит по кухне — нашей кухне, где мы когда-то вместе готовили воскресные завтраки, где он учил Амайю делать блинчики, где я кормила грудью Сафию, сидя на том самом стуле, на котором уселась его новая жена.

— Так будет лучше для всех, — продолжает он с той же непоколебимой уверенностью. — Девочкам нужен отец, который всегда рядом. Не по выходным, а каждый день.

Я бросаю взгляд на Амайю, стоящую у окна. Её лицо — непроницаемая маска, точь-в-точь как у отца, когда он принимает важное решение. Только глаза выдают бурю эмоций, бушующую внутри моей старшей дочери.

Азалия сидит, вцепившись в свою косу так, словно это спасательный трос. Её нижняя губа едва заметно дрожит.

А Сафия... моя маленькая Сафия прыгает от восторга, ее глаза сияют, как звёзды в безлунную ночь. В них столько надежды, столько радости, что мне становится физически больно.

— Это... — начинаю я, но голос предательски срывается.

Вдох-выдох. Нужно взять себя в руки. Не показывать, как меня раздирает изнутри, как кровоточит сердце, как всё внутри сжимается в тугой узел боли и отчаяния.

— Это неплохо, — заставляю себя улыбнуться, чувствуя, как трескается маска спокойствия, которую я так тщательно выстраивала три года. — Девочки смогут видеть тебя чаще. Это... хорошо для них.

Идрис кивает, словно и не ожидал другой реакции. Конечно, не ожидал. Он всегда знал, что я соглашусь с любым его решением. Что я смирюсь, приму, прогнусь. Как всегда.

Делаю шаг к кухонной стойке, чувствуя, как подгибаются колени. Нужно чем-то занять руки, чтобы скрыть дрожь.

— Я включу чайник, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Выпьем чаю? У нас есть печенье и...

— Мы принесли торт, — мягко произносит Халима, и её голос, низкий, с легкой хрипотцой, заставляет меня вздрогнуть. — Наполеон из "Сладкой сказки". Идрис сказал, что это любимый торт девочек.

Застываю, сильнее сжимая пальцы на ручке чайника, чтобы не выпустить его. Меня всю трясет от понимания, что моя с трудом выстроенная за последние три года жизнь летит в пропасть.

"Сладкая сказка" — кондитерская, куда мы ходили всей семьей каждое воскресенье. Где праздновали дни рождения девочек. Где Идрис делал признавался мне в любви и подарил мне очень красивое кольцо на мой день рождения. В маленькой красной коробочке, которое я, как дура, до сих пор храню в шкатулке на туалетном столике.

Ловлю на себе внимательный взгляд Амайи. В нём столько понимания, столько сочувствия, что приходится отвернуться. Моя старшая дочь, такая проницательная, слишком хорошо чувствует, что творится у меня внутри.

— Я помогу, мам, — она подходит и ободряюще улыбается. — Садись, отдохни. Ты весь день на ногах.

Её слова — как спасательный круг. Возможность отступить, перевести дыхание, собраться с мыслями.

— Спасибо, милая, — шепчу я, сжимая её руку чуть дольше, чем нужно.

Пока Амайя наполняет чайник водой, я достаю чашки из шкафчика. Те самые чашки, которые однажды мне принес Идрис. Он выкупил их в одном винтажном магазинчике в командировке. Белый фарфор с тонкой голубой каймой. "Они как ты, — сказал он тогда, — изящные и с характером".

Ставлю шесть чашек на стол, механически расставляя блюдца, раскладывая ложечки. Все движения выверены годами привычки — хозяйка дома, заботящаяся о гостях. Только теперь мой бывший муж и его новая жена — гости в доме, который когда-то был нашим.

— Я буду забирать девочек после школы, когда смогу, — говорит Идрис, присаживаясь за стол. Его массивная фигура словно заполняет всё пространство, вытесняя воздух. — Так тебе будет легче с работой. Ты же теперь занятая женщина.

В его голосе нет ни тени насмешки или осуждения — только констатация факта. Но я слышу в нём эхо наших старых споров. Идрис всегда считал, что место женщины — дома, с детьми. Что моя основная задача — создавать уют, заботиться о семье, воспитывать дочерей. Когда я заикнулась о работе, когда Сафии исполнилось три, он так посмотрел на меня, словно я предложила продать ребёнка цыганам.

— Я справляюсь, — отвечаю сухо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Конечно, справляешься, — кивает он. — Но теперь будет проще. Девочки смогут бывать у нас. Когда захотят, в любой момент. У них будут свои комнаты.

"У нас". "Свои комнаты". Эти слова бьют под дых, выбивая остатки воздуха из лёгких. Я отворачиваюсь к раковине, чтобы скрыть выражение лица, которое не могу контролировать.

— Папочка, а можно я сегодня останусь у вас ночевать? — голос Сафии полон такого восторга и надежды, что у меня сжимается сердце.