Предатель, ты выбрал (не) нас

Глава 11

Поворачиваюсь, чтобы увидеть, как Идрис мягко гладит её по волосам. Его лицо, обычно жёсткое, с чётко очерченными скулами и волевым подбородком, смягчается, когда он смотрит на младшую дочь. В глазах — теплота, которую так редко видели даже мы с ним наедине.

— Не сегодня, принцесса, — говорит он тем особым голосом, который приберегал только для дочерей. — Мы ещё не до конца обустроились. Но совсем скоро, обещаю.

Сафия надувает губы, но быстро оживляется.

— А ты придёшь на мои соревнования? По плаванию? В эту субботу?

Идрис улыбается.

— Конечно, приду. Мы с Халимой и Заиром обязательно придём поболеть за тебя.

— С Заиром? — Сафия широко распахивает глаза.

— С твоим младшим братиком, — кивает Идрис. — Ему очень интересно посмотреть на соревнования. Он тоже ходит на плавание, и я хочу, чтобы он учился у своей старшей сестренки и гордился ею.

Сафия расплывается в улыбке, сама садится за стол рядом с отцом.

— Я вот села рядом с тобой. А мамочка напротив. А рядом с ней пусть сядет тётя Халима.

Я застываю, глядя, как моя младшая дочь расставляет нас по своим местам. Как она доверчиво прижимается к отцу, как светятся её глаза — точь-в-точь такие же бирюзовые, как у него.

Ловлю на себе изучающий взгляд Халимы. В нём нет ни злорадства, ни триумфа. Только спокойное любопытство и, может быть, капля сочувствия. Это почему-то бесит ещё больше.

Хочется кричать, швырять чашки о стену, рыдать навзрыд. Хочется схватить девочек и бежать куда глаза глядят, только бы не видеть, как другая женщина занимает моё место в сердце моего бывшего мужа. Хочется проснуться и понять, что всё это — просто кошмарный сон.

Но я просто улыбаюсь — так, как улыбалась на светских раутах, куда ходила с Идрисом. Вежливо, сдержанно, с достоинством. И разливаю чай по чашкам с голубой каймой — чашкам, которые помнят прикосновения других рук, других губ, другой жизни.

Я ловлю на себе внимательные взгляды старших дочерей. В глазах Амайи читается недоумение, даже какое-то разочарование. Неужели она ждала, что я выставлю Идриса и его новую жену за дверь, что устрою сцену, буду кричать, плакать, требовать объяснений?

Что сделаю хоть что-то, кроме этого молчаливого принятия?

Но что я могу?

Как объяснить дочери, что внутри меня сейчас бушует ураган, раздирающий душу на части, что каждый вдох дается с трудом, что я из последних сил удерживаю маску спокойствия?

Идрис устроился за столом, занимая то же место, где сидел пятнадцать лет… во главе, как и полагается главе семьи. Коим он перестал быть три года назад. Его осанка безупречна, подбородок слегка вздернут, в глазах — привычная уверенность человека, привыкшего, что мир подчиняется ему. Даже здесь, в моем доме, в доме, который перестал быть его три года назад, он чувствует себя полновластным хозяином.

Отворачиваюсь, чтобы скрыть дрожь, которая волной проходит по телу. В горле пересохло, словно я не пила несколько дней. Сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки. В висках стучит кровь, отбивая мучительный ритм.

Он здесь.

Он здесь.

Он здесь.

Пальцы немеют, когда я ставлю чашку перед Халимой. Она улыбается мягко, почти извиняющееся, и от этой улыбки внутри все сжимается. Она красивая, эта женщина, которую выбрал Идрис. Моложе меня, свежее, без следов усталости на лице. Без морщинок вокруг глаз, которые появились у меня после бессонных ночей с плачущими детьми. Без теней под глазами от трех родов и бесконечных хлопот.

Азалия молча встает, берет нож и начинает разрезать торт, который принесли Идрис и Халима. "Наполеон" из кондитерской "Сладкой сказки", где Идрис кормил меня тирамису с ложечки, глядя в глаза с нежностью, которую я больше никогда не увижу.

Сейчас его взгляд устремлен на Халиму — цепкий, собственнический, с оттенком гордости. Так смотрят на ценное приобретение, на трофей. Мне кажется, или в нем мелькает что-то еще? Нет, мне показалось.

— Мама, садись, — говорит Сафия, похлопывая по стулу рядом с Халимой. — Тут твое место.

Внутри что-то обрывается. Мое место. Раньше я всегда сидела рядом с Идрисом, по правую руку. Теперь это место занято другой женщиной.

Я медленно сажусь, чувствуя, как подгибаются колени. От Халимы исходит легкий аромат духов — не навязчивый, но отчетливый. Тонкий, изысканный аромат. Может именно Идрис выбрал и подарил их для нее? Он всегда имел безупречный вкус.

— Какой вкусный торт, — произносит Халима, пробуя кусочек. Ее голос звучит мелодично, с легкой хрипотцой, которая придает ему особое очарование. — Наполеон здесь делают потрясающе.

— Да, очень вкусно! — подхватывает Сафия с детским энтузиазмом, уплетая свою порцию. Крем остается на ее верхней губе, и я автоматически тянусь к ней с салфеткой. Материнский инстинкт, выработанный годами. — Я не могу дождаться, когда увижу Заира! Я должна рассказать ему все про плавание. Я так хорошо умею плавать на спине! Тренер говорит, что у меня природный талант!

Она болтает без умолку, глядя на отца сияющими глазами, в которых столько обожания, что мне становится физически больно.

Идрис улыбается ей — той особенной улыбкой, которую он берег только для дочерей. Мягкой, теплой, обволакивающей. От этой улыбки его черты, обычно жесткие и властные, смягчаются, и я на секунду вижу в нем того человека, в которого когда-то влюбилась.

Азалия садится на свое место, и я замечаю, как чуть дрожат ее пальцы. Она молчит все это время, погруженная в свои мысли. Даже когда Идрис обращается к ней напрямую, спрашивая о школе, она отвечает односложно, не поднимая глаз.

И вдруг, без слова, она отодвигает стул и быстро выходит из кухни. Ее шаги — тихие, но решительные, слышны на лестнице. Хлопает дверь комнаты, которую она делит с Амайей.

На мгновение за столом воцаряется неловкое молчание. Амайя бросает на меня вопросительный взгляд. Я вижу, что она разрывается между желанием последовать за сестрой и необходимостью остаться здесь, чтобы помочь мне справиться с этой ситуацией.