Предатель, ты выбрал (не) нас

Глава 12

Слова бьют, словно удары хлыстом, каждое попадает точно в цель. Я чувствую, как подгибаются колени, как горячая волна заливает щеки, шею, грудь. Во рту появляется металлический привкус, я прикусила губу до крови.

– Иди к ним, – продолжает Азалия, отворачиваясь. Ее голос дрожит от сдерживаемых слез. – Иди и дальше будь идеальной хозяйкой. Улыбайся, предлагай чай, спрашивай, не нужно ли еще торта. Как будто все нормально. Как будто они не разрушили нашу жизнь!

Я стою, оцепенев, не находя слов. Потому что она права. Я действительно улыбаюсь, предлагаю чай, делаю вид, что все в порядке. Потому что не знаю, как иначе. Потому что научилась прятать боль глубоко внутри, чтобы дети не видели, как я разваливаюсь на части.

И они не должны отвергать собственного отца. Он всегда им нужен будет, мать не настолько может выстоять против внешнего мира, а отец всегда сильнее и сможет защитить. Они поймут, но позже, когда обзаведутся собственными семьями.

– Мне жаль, что так получилось, милая, – задержав дыхание, выпаливаю тихо. Слезы так и рвутся наружу, но я их сдерживаю. Разворачиваюсь, пока дочь не сказала что-то еще на эмоциях, и выхожу из комнаты.

Сердце стучит как набат огромного барабана. В висках пульсирует кровь, а перед глазами плывут темные пятна. Я прислоняюсь к стене, пытаясь восстановить дыхание. Одна, две, три секунды... На большее нет времени. Выпрямляюсь, расправляю плечи, проглатываю комок в горле. Маска спокойствия снова на месте.

Спускаюсь по лестнице, и каждая ступенька отдается болью в напряженных мышцах. На последней ступеньке замедляю шаг – из прихожей доносятся голоса. Идрис и Халима уже стоят у двери, готовые уходить. Сафия теребит отца за рукав, что-то восторженно рассказывая. Ее звонкий голосок разрезает воздух, как хрустальный колокольчик.

Амайя сидит на нижней ступеньке лестницы, напряженно выпрямив спину – совсем как ее отец, когда тот принимает сложное решение. Она бросает на меня короткий взгляд, в котором столько понимания, что у меня перехватывает дыхание. Моя старшая дочь – слишком проницательная, слишком взрослая для своих лет. Она видит сквозь меня, как через стекло.

– А, Айла, – Идрис замечает меня, и его голос, глубокий, уверенный, разносится по холлу. Он стоит, слегка расставив ноги, широкие плечи развернуты, подбородок приподнят – поза человека, привыкшего командовать, привыкшего, что его слушают. – Мы уже собирались уходить. С Азалией все в порядке?

Он спрашивает небрежно, будто интересуется прогнозом погоды на завтра. В его голосе нет беспокойства, только вежливый интерес, как дань приличиям. Он знает, что я справлюсь. Я ведь справилась с его уходом...

– Да, все нормально, – мой голос звучит ровно, даже я сама этому удивляюсь. Маска идеальной хозяйки срослась с кожей за столько лет. – У нее сейчас сложный период. Экзамены в школе, много стресса.

– Надеюсь, она хорошо подготовилась, – произносит он, и в его тоне слышится та самая властная нотка, которую я помню наизусть. Он не спрашивает, он почти приказывает Азалии подготовиться хорошо. Даже не видя ее, даже через меня, он продолжает контролировать.

– У нее все под контролем, – отвечаю я, чувствуя, как вздрагивают уголки губ в попытке удержать улыбку. – Она всегда ответственно подходит к учебе.

– Я знаю, – кивает Идрис с тем самым выражением, которое я так хорошо помню. Уверенность гранитной скалы, не подвластной ни ветрам, ни приливам – только он решает, что будет, а что нет. – Она похожа на меня в этом.

Халима стоит чуть позади него, изящная, стройная, с легкой улыбкой, от которой в уголках ее глаз собираются тонкие лучики морщинок. Она слегка прикоснулась к его локтю, едва заметный жест, но моему взгляду, отточенному годами, он кричит о близости, о том, что она имеет право прикасаться к нему так, непринужденно, интимно.

Мой желудок скручивается в тугой узел, я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Сглатываю с трудом, во рту пересохло, будто я пересекла пустыню.

– Спасибо за чай и приятный вечер, – говорит Халима, и ее голос звучит мягко, почти дружелюбно. В нем только спокойная уверенность женщины, знающей какое место она занимает рядом с этим мужчиной.

Я заставляю себя улыбнуться в ответ. Годы светских приемов, где я стояла рядом с Идрисом, научили меня этому, улыбаться в любой ситуации.

– Не за что, – отвечаю я, чувствуя, как голос слегка дрожит. Прокашливаюсь, чтобы скрыть эту дрожь. – Всегда пожалуйста.

Меня почти трясет от этих слов. "Всегда пожалуйста". Добро пожаловать в мой дом, в дом, который был когда-то нашим. Приходите в любое время, садитесь за мой стол, пейте из моих чашек, рассказывайте моим детям про своего сына...

Идрис надевает пальто, четкими, выверенными движениями, как делал всегда. В этих движениях сквозит уверенность хищника, знающего свою силу.

– Папа, а ты скоро переедешь? – Сафия дергает его за рукав, и ее бирюзовые глаза копия глаз отца сияют надеждой.

– Очень скоро, принцесса, – он улыбается, и его лицо преображается. Черты смягчаются, в глазах появляется теплота, которую я так редко видела в последний год нашего брака, обращенную на меня. Он нежно касается ее волос, поправляя выбившуюся прядь. – Еще несколько дней, и ты сможешь приходить к нам в гости когда захочешь.

От этого "нам" в груди разливается холод. Не "ко мне", а "к нам". К нему и его новой семье. К нему и Халиме. К нему и их сыну. "Нам" – простое слово, которое режет меня острее любого ножа.

– И Заир будет рад с тобой поиграть, – добавляет Халима, слегка наклоняясь к Сафии. Улыбка на ее лице выглядит искренней, без капли фальши. – Он только и говорит о своих старших сестрах.

Сафия просияла, как солнышко после дождя.

– Я обязательно приду! – отвечает с восторгом. – Мамочка, можно же я пойду в гости к папе и Заиру? – обращается ко мне, с огромными молящимися глазами.

– Конечно можно, – опережает меня ответом Халима так естественно, будто годами общается с Сафией и это она ее мать . – Заир будет в восторге.