Предатель, ты выбрал (не) нас

Глава 13

– Конечно можно, – опережает меня ответом Халима так естественно, будто годами общается с Сафией и это она ее мать . – Заир будет в восторге.

От этих слов Сафия подпрыгивает от радости и скрещивает руки в мольбе и снова спрашивает:

– Можно-можно, мама?

– Да, конечно, можно, милая. – выдавливаю из себя улыбку и стараюсь, чтобы голос звучал мягче.

– Вот и отлично, все решили, – отзывается с улыбкой Идрис, глядя как младшая дочь с восторгом бросается обниматься с Халимой.

– Я провожу вас, – в спешке обувается Сафия, а у меня не находится сил возразить. На моем лице все так же застыла маска с натянутой улыбкой.

– До скорых встреч, – прощается новая жена моего бывшего мужа.

Идрис открывает входную дверь, пропуская Халиму вперед, тот же жест, что он делал для меня тысячу раз. Рука на спине, легкое прикосновение, почти невидимое, но такое интимное.

Сафия выбегает за ними на крыльцо, дверь остается приоткрытой, и прохладный воздух врывается в прихожую, заставляя меня поежиться.

– Мам, – Амайя подходит ко мне. Ее глаза смотрят пристально, изучающе. – Ты как?

Этот простой вопрос почти ломает меня. Я из последних сил удерживаю маску спокойствия на лице.

– Все хорошо, – отвечаю я, не узнавая собственный голос. Он звучит сипло, надломлено. – Я просто устала немного.

Она кивает, но в ее взгляде я вижу, что она не поверила ни единому слову. Моя девочка, такая проницательная, такая чуткая. Нежно касаюсь ее плеча, пытаясь передать через прикосновение все, что не могу сказать словами.

– Я присмотрю за Сафией, – говорит она, слегка сжимая мою руку. – Ты иди отдохни.

Киваю, чувствуя, как подступают слезы. Благодарно улыбаюсь и быстро отворачиваюсь, чтобы она не заметила влаги в моих глазах.

Поднимаюсь по лестнице, каждый шаг дается с трудом, словно ноги налились свинцом. За спиной слышу, как Сафия возвращается в дом, как Амайя предлагает ей помочь с домашним заданием, как хлопает входная дверь.

Иду по коридору, мимо спальни, которую когда-то делила с Идрисом. Сейчас там спортивный уголок для Сафии: шведская стенка, мягкие маты, кольца. Первое, что я сделала после его ухода, убрала нашу кровать. Не могла смотреть на нее, не могла спать на ней, каждая ночь приносила воспоминания, от которых я задыхалась в темноте.

Захожу в свою комнату, бывшую гостевую, куда я переехала три года назад. Нейтральные бежевые стены, минимум мебели, почти никаких личных вещей. Комната без истории, без воспоминаний, именно то, что мне было нужно.

Сажусь на край кровати, машинально снимаю домашние туфли. Все внутри дрожит мелкой дрожью, словно сотни крошечных иголок пронзают меня изнутри. Закрываю глаза, прижимаю ладони к лицу.

И тут плотина прорывается.

Слезы текут между пальцами, горячие, обжигающие. Рыдания сотрясают тело, я вынуждена прикусить кулак, чтобы не издать ни звука. Только сейчас, в этой безликой комнате, я могу позволить себе быть настоящей, сломленной, раздавленной, уничтоженной.

Три года.

Три года я учила себя просыпаться каждое утро, готовить завтрак детям, улыбаться, работать, функционировать. Три года я убеждала себя, что боль притупляется, что рана затягивается, пусть медленно, но верно.

Какая наивность. Какая глупость.

Одна встреча – и все разлетается в прах. Одного взгляда на него рядом с другой женщиной хватило, чтобы рана вскрылась с новой силой. Она пульсирует, кровоточит, словно бритва прошлась по живому. Каждый удар сердца отдается болью, острой, невыносимой.

И теперь он будет жить через дорогу. Я буду видеть его каждый день. Буду видеть ее. Буду видеть их сына, мальчика, который мог быть моим, если бы...

Нет. Не думать об этом. Нельзя. Иначе я сойду с ума.

Встаю, чувствуя себя выжатой, опустошенной. Механически иду в ванную, включаю холодную воду, подставляю лицо под струю.

Вода смывает следы слез, но не может смыть боль, засевшую глубоко внутри.

Смотрю на свое отражение в зеркале, бледное лицо, круги под глазами, напряженная линия губ. Сейчас мне не сорок, мне все шестьдесят. Три года одиночества, три года скрытой боли состарили меня сильнее, чем пятнадцать лет брака.

Вытираю лицо полотенцем, расправляю плечи. Делаю глубокий вдох. И еще один.

Ради девочек. Все ради них. Я не имею права ломаться. Не имею права показывать, как разрывается на части мое сердце при виде Идриса с другой женщиной. Не имею права настраивать их против отца, который, несмотря ни на что, любит их, заботится о них. Не имею права мешать их общению с младшим братом, невинным ребенком, не виноватым ни в чем.

Спускаюсь вниз спустя час, когда уверена, что следы слез полностью исчезли. Амайя сидит с Сафией в гостиной, помогая с домашним заданием. Голова склонена над тетрадкой, длинные волосы падают на лицо, закрывая его. Сафия высунула язык от усердия, выводя неровные буквы. Обычная сцена, такая домашняя, такая привычная – и от этого еще больнее.

– Я уложу Сафию, – говорит Амайя, поднимая голову. – Ты иди отдохни.

Я качаю головой.

– Нет, все хорошо. Я сама.

В глазах дочери мелькает что-то, понимание, сочувствие, забота. Она так молода, но иногда мне кажется, что она старше меня.

– Как хочешь, – кивает она и возвращается к тетради Сафии.

Вечер проходит в привычных хлопотах, ужин, купание Сафии, сказка на ночь. Старшие девочки занимаются уроками в своей комнате. Азалия так и не выходит к ужину, я отношу поднос ей в комнату, но она едва поднимает глаза от книги.

Наконец Сафия засыпает, свернувшись клубочком под одеялом. Во сне она выглядит такой маленькой, такой хрупкой. Невольно вспоминаю, как Идрис когда-то стоял над ее кроваткой часами, просто глядя на спящую дочь.

– Она идеальна, – говорил он тогда, и его голос, обычно жесткий и уверенный, становился мягким, почти нежным.

Осторожно выхожу из комнаты, оставляя дверь приоткрытой. Иду на кухню, чтобы приготовить обеды на завтра. Завтра пятница, я планирую провести весь день на работе. Это спасение, погрузиться в дела, в цветы, в заказы. Не думать. Не вспоминать.