Предатель. Я не сломаюсь

Пролог

Я всегда знала, что мигрень не ошибается. Она приходит как верный сторожевой пёс — задолго до того, как случается что-то по-настоящему плохое. Сначала лёгкое давление в висках, будто кто-то невидимый примеряется, сжимает голову ладонями. Потом — вспышки света на периферии зрения, такие, как бывают, если долго смотреть на солнце и потом резко закрыть глаза. И только затем — боль. Тягучая, пульсирующая, которая затекает в глазницы, в затылок, в челюсти, заставляя мир сужаться до размеров маленькой тёмной комнаты.

В тот вечер мигрень пришла на корпоративе.

Ноября в этом году выдался промозглым, с противным моросящим дождём, который не прекращался уже третью неделю. Ресторан, где отмечали пятилетие компании мужа, тонул в искусственном тепле и свете. Я сидела за столом, улыбалась, кивала, пила минеральную воду без газа — и чувствовала, как в затылке запускается механизм, который через час превратит меня в растение.

Сергей был в своей стихии. Он умел быть душой компании — громкий смех, уверенные жесты, снисходительные похлопывания по плечу подчинённым. Я смотрела на него через весь зал и думала о том, что мы вместе уже семнадцать лет. Семнадцать. Это больше, чем половина моей жизни. Я вышла за него в двадцать три, наивная, влюблённая, с горящими глазами и верой в то, что любовь — это навсегда. Теперь мне сорок, и я знаю, что «навсегда» — это просто слово, которое произносят, когда боятся остаться одни.

— Марина Сергеевна, вам плохо? — ко мне наклонилась Лена из бухгалтерии, молодая женщина с вечным выражением заботы на лице.

— Голова болит, — честно призналась я. — Давление? — участливо спросила она. — Нет, мигрень. Очень захотелось домой. — Может, такси вызвать? Сергей Викторович занят. Я посмотрела в сторону мужа. Он как раз что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя, а рядом сидела Светлана — новая сотрудница из отдела маркетинга, тоненькая, светловолосая, с кукольными чертами лица. Ей было, наверное, двадцать пять. Она слушала Сергея, склонив голову набок, и улыбалась так, как улыбаются кошке, которую хотят погладить.

Я не придала этому значения тогда. Не придала.

— Я сама, — сказала Лене. — Такси не надо. У нас машина, Сергей за рулём, но я позвоню ему позже. Скажу, что уехала. Не хочу портить ему вечер.

Лена понимающе кивнула. Женщины за сорок всегда понимают друг друга, даже когда не говорят вслух половину того, что думают.

Я вышла из ресторана в половине одиннадцатого. Дождь моросил по лицу, и это было почти приятно — холод, свежесть, контраст с душным залом. Я достала из сумочки зонт, но раскрывать не стала. Пусть. Капли стекали по щекам, путались в волосах. Я шла по мокрому асфальту к парковке, где стоял наш серебристый «Мерседес» — подарок Сергея на моё сорокалетие. Красивый, дорогой, совершенно чужой. Я водила хуже него, предпочитала общественный транспорт или такси, но Сергей настоял: «Ты же не какая-нибудь, Марина. Жена владельца строительной компании не может ездить в метро».

Строительная компания. Когда мы начинали, у него был один старый «Фольксваген» и долги по кредитам. Я работала учителем английского в школе, приходила домой с кипой тетрадей, проверяла их до ночи, а он сидел за кухонным столом с калькулятором и просчитывал сметы. Это были хорошие времена. Трудные, бедные, но хорошие. Мы были командой. Мы разговаривали. Мы смеялись по ночам, лёжа в нашей съёмной однушке, и строили планы.

Теперь у нас трёхэтажный дом в пригороде, две машины, счёт в банке и… тишина. Огромная, тягучая тишина, которая заполнила всё пространство между нами. Сергей уходил рано утром, возвращался поздно, ужинал перед телевизором, отвечая на сообщения в телефоне. Я спрашивала «как дела?» — он кивал. Я пыталась завести разговор о чём-то, не связанном с работой — он отмахивался: «Мам, я устал, давай завтра».

«Мам». Он называл меня «мам» уже лет пять. Не «Марина», не «Маришка», не ласковым прозвищем, которое было у нас когда-то. А просто — «мам». Будто я стала его матерью, а не женой. Будто между нами не было ничего, кроме быта и обязательств.

Сев в машину, я завела двигатель, включила дворники — они с шорохом смахнули воду со стекла — и поехала домой. Дорога заняла двадцать минут. За это время боль в голове усилилась настолько, что каждое попадание в яму на асфальте отдавалось в позвоночник электрическим разрядом. Я мечтала об одном: добраться до кровати, выпить таблетку, отключиться.

В доме было темно. Странно — обычно Сергей оставлял свет в прихожей, если я задерживалась. Но сегодня, видимо, забыл. Или думал, что я останусь ночевать у родителей? Нет, я говорила ему вчера, что вернусь после корпоратива, но он слушал меня вполуха — проверял что-то в телефоне, поддакивал механически.

Я разулась в темноте, повесила пальто на плечики. Поставила зонт в ведро. Прошла на кухню — налить воды, чтобы запить таблетку. Рука нашарила выключатель, свет залил кухню белым казённым сиянием. Я прищурилась: глаза резануло, боль в висках пульсировала в такт сердцу. Достала из аптечки суматриптан, разломила таблетку пополам, проглотила с водой из-под крана — фильтрованная кончилась, а менять лень.

Потом пошла в спальню.

Я не включала свет в коридоре — шла на ощупь, привычно огибая угол, где стоял напольный вазон. В спальню вела дверь, и когда я взялась за ручку, то услышала звук. Тихий, приглушённый. Стон. Женский. А потом голос Сергея — низкий, хриплый, тот самый голос, который я не слышала уже бог знает сколько лет. Тот голос, которым он говорил мне когда-то: «Ты самая красивая, Маришка, я люблю тебя до безумия».

Сейчас в этом голосе была похоть. Чистая, животная. Не любовь. Не нежность. Похоть.

Я могла бы уйти. Могла бы развернуться, сесть на кухне, выпить ещё воды и сделать вид, что ничего не случилось. Могла бы потом, когда он выйдет, спокойно сказать: «Серёж, мне кажется, нам нужно поговорить». Цивилизованно. По-взрослому. Сохраняя лицо.

Но я не ушла.

Я открыла дверь.