Предатель. Я сотру тебя!

Глава 11

Бумага акта хрустела под моими пальцами. Не гладкий официальный бланк, а шершавая, рваная по краям копия – словно сама нечистоплотность этой проверки. Запах. Вместо привычного, успокаивающего коктейля лаванды, красок и лака – вонь перевернутого осветлителя, кислый дух испуганного пота Насти и тяжелый шлейф дешевого одеколона от тех... актеров. Моя империя пахла тленом. Моя крепость была осквернена.

Спины детей. Они ушли. Они пришли не помочь. Пришли судить. И вынесли приговор: виновна. Виновна в разрушении их мира. Виновна в том, что посмела открыть им глаза на ложь их идола. Виновна даже в этом... цирке с проверкой. Катин вопль «Ты сама наняла этих людей?» все еще звенел в ушах, острее визга той наемной истерички. Мишин взгляд... Боже, этот взгляд. Холодный, оценивающий, полный сомнения и – самое страшное – стыда за меня. За собственную мать.

«Предательница». Это слово Кати, брошенное утром, теперь обрело новый, жуткий смысл. В их глазах – да. Я предала их иллюзии. Предала их слепую веру в отца-героя. И за это они меня ненавидят. Борис... он знал. Знает. Он ударил не только по салону, он ударил по самому святому, по нитям, связывающим меня с детьми, и перерезал их с хирургической точностью. Этот удар был точен, как выстрел снайпера. И попал в десятку.

Телефонный звонок. Незнакомый номер. Я знала. Каждый нерв, каждая клетка сжались в ожидании. Его голос, этот бархатистый яд, пролился в ухо.

«Лиза... Только что видел… новости...»

Новости. Значит, фотограф уже отработал. Скандал запущен. «Катя плакала… ужасно.» Он сделал ударение на этом. На ее боли. На моейвине в этой боли. Гениально подло. «Я могу это исправить... Приезжай. Обсудим условия.»

Условия. Капитуляции. Ползу обратно, признаю его правоту, отказываюсь от войны, от правды, от собственного достоинства. И тогда он, великодушный победитель, снимет запрет, замнет скандал, вернет мне салон. А детей? Вернет ли он мне детей? Вернет ли Кате веру в мать? Мише – уважение? Нет. Никогда. Они уже отравлены его версией. Даже если я сдамся, в их глазах я навсегда останусь истеричкой, разрушительницей, предательницей.

Он положил трубку. Тишина салона, еще минуту назад наполненная грохотом проверки и визгом фальшивых клиенток, теперь была оглушительной. Только тихие всхлипы Насти где-то у раковины в подсобке нарушали гнетущий покой. Я стояла посреди разгрома. Перевернутые банки, рассыпанные краски, сдвинутые с мест кресла – как трупы на поле боя после набега мародеров. Зеркало в роскошной раме поймало мое отражение. Женщина в безупречном, но теперь бессмысленном костюме. Лицо – маска. Только глаза. Глаза горели. Не слезами. Холодным, синим пламенем ненависти и... абсолютной, бесповоротной решимости.

Никогда.

Одно слово. Взрывом пронеслось в голове, сметая усталость, отчаяние, боль. Никогда. Я не приползу. Не сдамся. Не куплю его фальшивое «спасение» ценой последних капель самоуважения. Он хотел сломить меня? Пусть попробует сильнее. Он ударил по салону? По детям? Отлично. Теперь он увидит, на что способна загнанная в угол львица, у которой отняли детенышей.

Я разжала пальцы. Скомканный акт упал на пол, рядом с осколком перевернутой банки. Мусор. Как и все его угрозы.

— Настя, — мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Она вздрогнула, вытирая лицо. — Собери себя. Сейчас.

Она вышла, глаза красные, но подбородок дрогнул – в ней тоже зажглась искра сопротивления. Моя верная «девочка». Пока еще не все потеряно.

— Слушай внимательно, — я подошла к ней, глядя прямо в глаза. — Это была провокация Бориса. Точная, грязная. Но это только начало. Он ударил по салону, чтобы ударить по мне. Чтобы сломать. Он не сломал. — Я сделала паузу, давая словам проникнуть. — Запрет? Пусть. Скандал? Пусть шумят. Мы не будем оправдываться. Мы будем работать. Иначе.

Настя смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Но... как? Салон закрыт...

— Физически – да, принимать клиентов нельзя. Но «luna&sol» – это не только стены и кресла. Это – я. Это – ты. Это – наши мастера, наши связи, наша репутация среди тех, кто нам действительно важен. — Я обвела взглядом разгром. — Убери этот бардак. Аккуратно. Все, что можно спасти – спаси. Выбрось испорченное. Приведи в порядок. К открытию завтра здесь должно быть безупречно чисто. Как храм перед службой. Пусть видят через окна – мы не сломлены. Мы ждем.

— А клиенты? Новости... — в голосе Насти снова зазвучала паника.

— Клиенты, которые поверят желтым новостям и крикам нанятых истеричек – нам не нужны. Наши клиенты – умные женщины. Они почувствуют фальшь. Или узнают правду. — Я подошла к своему рабочему месту. Лампу не разбили. Мои инструменты – ножницы, щетки, фен – лежали нетронутыми, как верные солдаты. Я провела пальцем по холодной стали ножниц. Мое оружие. — Ты свяжешься с нашими девочками. Лично. Каждой. Объяснишь ситуацию. Коротко: провокация бывшего мужа, временные трудности, салон закрыт по надуманному предлогу. Но мы держимся. Зарплата – будет. В срок. Из моих резервов. Не из его денег. Ни копейки его денег! — Я почти выкрикнула последние слова. — Скажи им: кто верит в «luna&sol l», кто верит в меня – останется. Кто испугался – свободен. Без обид.

Настя кивнула, уже более уверенно. План действий возвращал почву под ногами.

— А пресса? Фотографии? — спросила она.

— Пусть публикуют, — я усмехнулась, и звук вышел ледяным. — Чем громче скандал, тем громче потом будет наше возвращение. Тем очевиднее будет, кто настоящая жертва. Мы пока молчим. Но готовим ответ. Большой. — Я посмотрела на свой рабочий телефон. — Нам нужен не только Макаров. Нам нужен пиарщик. Лучший. Хладнокровный, беспринципный и дорогой. Как Сергей Петрович. Найди. Контакты, рекомендации. Сейчас. Деньги есть. Его деньги. Они станут порохом для нашей контрпропаганды.