Предатели

Глава 1. Идиллия

Я поняла, что счастлива, когда перестала проверять, который час.

Это случилось в субботу, примерно в половине одиннадцатого, хотя точность здесь ни при чём. Я сидела на высоком табурете у кухонного островка, болтая босыми ногами, и смотрела, как Миша возится с тестом. Локоть его был выпачкан в муке, на футболке — пятно от вчерашнего томатного соуса, который он героически оттирал полчаса, но сдался. Я могла бы сказать ему про пятно. Не сказала.

Рядом со мной в стульчике для кормления восседал Лёвка. Ему только что исполнилось восемь месяцев, и этот возраст, как говорила моя мама, был самым благодатным: ещё не ползает, но уже сидит, улыбается беззубым ртом и требует к себе постоянного внимания. Сейчас он сосредоточенно мусолил погремушку в форме жирафа, периодически поглядывая на отца с выражением, которое я научилась расшифровывать как «а что это ты там такое вкусное делаешь?».

— Ты будешь это есть или только дышать? — Миша поддел лопаткой пышную оладышку, подрумяненную до золотистой корочки, и поднес прямо к моему носу.

— Буду. Но сначала скажи, что ты туда положил.

— Любовь, — серьёзно ответил он. — Немного ванили. И щепотку надежды, что ты наконец перестанешь критиковать мои кулинарные шедевры.

— Твои шедевры — единственная причина, почему я до сих пор не перешла на кофе и сигареты.

Он закатил глаза, но улыбнулся. И эта улыбка — чуть ленивая, чуть снисходительная, с морщинкой у правого глаза, которая появилась всего пару лет назад, но уже стала моей любимой — она была только моей. Я знала это с такой же уверенностью, с какой знала, где лежат мои ключи или как дышать.

Лёвка, почувствовав, что внимание переключилось не на него, издал требовательный звук и шлёпнул ладошкой по столику. Жираф полетел на пол.

— Твой сын требует десерт, — заметила я.

— Наш сын требует, чтобы ему вернули жирафа. — Миша наклонился, поднял игрушку, сунул в протянутую ручку. — А оладьи ему пока рано.

— Ему всё рано. Он всё равно хочет.

— Весь в маму.

Я толкнула его локтем, он ловко увернулся и поставил передо мной тарелку с горкой оладий. Рядом пристроил плошку с йогуртом и клубникой.

Мы ели молча. Не в ссоре — в том молчании, когда слова уже не нужны. Я макала оладышку в йогурт, ловила кусочки клубники и думала о том, как странно устроена память. Я запомню эту секунду. Обязательно. Вот я, вот он, вот мука на его ресницах, вот Лёвка, который наконец-то выпустил жирафа и теперь сосредоточенно разглядывает свои пальцы, вот глупый магнит с Бали, который никак не хочет держаться на холодильнике и каждое утро падает с тихим стуком. Я запомню это, потому что где-то глубоко внутри — нет, не тревога, скорее инстинкт — шептал: смотри. Это важно. Это настоящее.

Лёвка что-то радостно загугукал, и я перевела взгляд на него. Сын улыбался мне, показывая два нижних зуба, которые только недавно проклюнулись. Он был копией Миши — те же тёмные волосы, та же чуть кривая улыбка, тот же взгляд исподлобья, когда что-то задумывал. Но глаза у него были мои — серые, большие, с длинными ресницами, которые я всегда хотела иметь в детстве.

— Смотри, он тебе улыбается, — сказал Миша.

— Он всем улыбается.

— Нет, тебе. Ты у нас главный человек.

Я отодвинула тарелку.

— В выходные давай никуда не поедем.

— Договорились, — сразу согласился Миша, даже не спросив почему. — Останемся в городе. Гулять будем?

— Гулять. Долго. Без цели.

— С Лёвкой?

— Конечно, с Лёвкой. Он уже большой, ему интересно.

— Это лучший план за последние полгода, — он потянулся через стол и накрыл мою ладонь своей. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые, с въевшейся краской — на прошлой неделе они красили балкон, и я до сих пор находила голубые капли в самых неожиданных местах.

Лёвка, заметив, что родители сцепили руки, протянул свою маленькую ладошку к ним, пытаясь участвовать. Миша рассмеялся, взял сына за руку, и мы на секунду замерли все трое — дурацкая, никому не нужная, но такая тёплая сцена.

Я сжала руку Миши в ответ и почувствовала, как внутри разливается то самое чувство, которое в книгах называют глупым словом «благость». Оно начиналось где-то в солнечном сплетении и растекалось по венам, делая меня тяжелой и лёгкой одновременно.

Если бы кто-то спросил меня тогда: «Ты счастлива?» — я бы рассмеялась. Не потому, что вопрос показался бы глупым, а потому что ответ был слишком очевидным. Я жила в доме, который мы выбирали вместе. Я просыпалась рядом с мужчиной, который помнил, как я люблю оладьи, который вставал к Лёвке по ночам, чтобы я выспалась, который никогда не забывал купить молоко и всегда уступал мне последний кусок пиццы. У меня была работа, которая меня не убивала, друзья, которые не предавали, и планы, которые не пугали. И был сын — этот серьёзный восьмимесячный командир, который пока не умел говорить, но уже умел делать нас счастливыми одним своим существованием.

Мне казалось, что я вижу всю свою жизнь как на ладони.

Вот она — прямая, ясная, выложенная светлой плиткой, как пол в нашей прихожей. Миша рядом. Лёвка растёт, вот он делает первый шаг, вот идёт в сад, вот мы собираем портфель в первый класс. Впереди — отпуск, потом, может быть, ремонт в ванной, а там, если повезёт, и что-то большее. Дом за городом. Собака. Ещё один ребёнок.

Я верила в эту картинку так же свято, как в то, что за субботой обязательно наступит воскресенье.

И ни разу не подумала, что плитку можно разбить.

— Никуль, — Миша встал, убрал тарелки в мойку и бросил взгляд на телефон, который всё утро лежал экраном вниз. Обычно он оставлял его в гостиной. Сегодня телефон перекочевал на кухню и теперь молча чернел на столешнице, как напоминание о чём-то, чему здесь не место. — Я в душ. Ты пока думай, куда пойдём. И Лёвку переодень, он, кажется, опять скинул носок.

Я посмотрела на сына. Один носок действительно валялся на полу, второй болтался на пальцах ноги, и Лёвка с интересом наблюдал, удастся ли ему скинуть и его.