Предательница, которую я жду.

1. День, когда всё пошло не так

Я часто думаю о том, как быстро может измениться жизнь. Всего один день. Один час. Одна минута. И всё, что ты знал, рушится, словно карточный домик от лёгкого дуновения ветра.
Мы так привыкли верить в стабильность — в то, что завтра будет похоже на вчера, что близкие останутся рядом, что планы сбудутся, а мечты воплотятся. Мы строим будущее, будто оно высечено в камне, а оно — всего лишь песок, который утекает сквозь пальцы. И в какой‑то момент понимаешь: ты не контролируешь ничего. Ничто не гарантировано. Ни одна секунда не принадлежит тебе по праву.
Асфальт на улице ещё блестел от недавнего дождя, а в воздухе витал запах озона и влажной земли. Гдето вдалеке слышался гул машин, а рядом, у входа в больницу, переговаривались люди: ктото нервно курил, ктото тихо молился, ктото просто стоял, уставившись в одну точку.
С визгом распахнулись автоматические двери приёмного покоя больницы — и в холл ворвалась бригада скорой помощи. На каталке, укрытой белой простынёй, лежала Мария. За каталкой бежал Костя.
— Давление? — резко спросил дежурный хирург, выходя навстречу.
— 80 на 50 и падает, — ответил врач скорой. — Внутреннее кровотечение, предположительно изза разрыва опухоли.
— В операционную! Немедленно! — скомандовал хирург. — Кто оперирует?
— Виктор Краснов, — коротко бросил анестезиолог. — Он уже в предоперационной.
Медсёстры подхватили каталку и покатили её по длинному коридору. Костя рванулся следом, но его остановили.
— Родственникам нельзя, — строго сказала медсестра. — Ждите здесь.
Костя остался в коридоре. Он нервно ходил тудасюда, то и дело поглядывая на дверь, ведущую в операционную зону.
В операционной Виктор быстро мыл руки, слушая отчёт ассистента.
— Опухоль большая, расположена близко к крупным сосудам, — докладывал тот. — Давление нестабильное.
— Понял, — коротко ответил Виктор. — Начинаем.
Он вошёл в операционную. Ассистент подал инструменты.
— Всё готово, — сказал он.
— Начинаем разрез, — скомандовал Виктор.
Минуты шли.
— Кровотечение! — вскрикнул ассистент.
— Зажим, быстро! — резко бросил Виктор.
Минуты шли.
— Давление падает, — сообщил анестезиолог.
— Реанимация! — скомандовал Виктор.
Прошло около часа. Виктор выпрямился, опустил руки.
— Время смерти… — тихо произнёс он. — Подготовьте документы.
В коридоре его уже ждали Костя, его тёща Анна и тринадцатилетний сын Тимофей. Виктору было всегда тяжело говорить о смерти пациэнтов их родным. Но сегодня ему было тяжелее всего. Они смотрели с надеждой в глазах и еще не знали, что их жизнь перевернулась.
— Ну? Как она? — в голосе Кости звучала отчаянная надежда.
Виктор медленно поднял глаза. Лицо его было бледным, взгляд — тяжёлым.
— Костя… Я сделал всё, что мог. Но она… не выжила.
Костя пошатнулся. Виталий и Рита бросились к нему, подхватили под руки.
— Не может быть… — прошептал Костя. — Ты же обещал… Ты же друг…
— Я правда сделал всё возможное, — тихо сказал Виктор. — Мне очень жаль
Никто никогда не узнает, кому тогда было тяжелее. Вдовцу, который потерял любимую жену, подарившую миру двух прекрасных детей, — женщину, с которой он делил все радости и горести, чьи глаза светились, когда она смотрела на своих детей. Или Виктору — человеку, который когда‑то в юности тайно и безнадёжно любил Марию, хранил в сердце её улыбку, её доброту, её тепло.
Он так и не признался ей в своих чувствах, но всегда был рядом как друг, готовый помочь. И вот теперь он стоял перед её мужем и сыном и понимал: он не смог её спасти. В груди всё сжималось от боли и вины. Виктор смотрел на Костю, на его посеревшее лицо, на дрожащие губы, и внутри всё кричало: «Это я виноват. Я должен был заметить, перепроверить, сделать что‑то ещё…
Рядом, за углом, стоял Тим. Он пришёл с бабушкой Анной, как только узнал, что маму повезли на операцию. Мальчик слышал последние слова Виктора, видел, как тот выходит из больницы, опустив голову, а отец без сил опускается на скамейку.
Бабушка Анна обняла Тима за плечи.
— Пойдём, милый, — мягко сказала она. — Твоему папе сейчас нужно побыть одному.
— Но мама… — начал Тим.
— Мы будем молиться за неё, — перебила бабушка. — Пойдём.
Тим оглянулся на отца, потом на дверь операционной. В душе у него что‑то разбилось.
В тот момент Тим ещё не знал, что эта боль, это чувство несправедливости не уйдут с годами — они лишь найдут новый объект, новую мишень для своей горечи. Он не мог осознать сейчас, в свои тринадцать, что его детская обида вырастет, мутирует, перекинется на того, кто совсем не виноват.