Предательство не повод сдаваться

20

Дни мои расписаны, как по нотам.

Тут всего-ничего прошло – неделя, но я забиваю ежедневник делами, как тату-маньяк свободную поверхность кожи – татушками. Чтобы сплошные узоры и ни одного свободного местечка.

Днём я пашу, как раб на галерах. Сложно после перерыва, приходится вникать во многое, вспоминать, но память – такая интересная штука: умеет подстраиваться и выдавать нужную информацию вовремя. Не всё, оказывается, потеряно за годы моего простоя!

В съёмную квартиру я возвращаюсь выжатая досуха, но довольная, как слон. И чтобы не впадать в анализ своей прошлой жизни, продолжаю осваивать пространство, расставлять вещи и заниматься кактусами. Я даже немного втянулась в это дело. Оказывается, не такие уж простые растения – эти суккуленты. Как в любом деле, здесь тоже есть свои особенности и нюансы.

В выходные я шагаю смело, но с подспудным страхом: слишком много свободного времени. Справлюсь ли, не свалюсь ли в грусть-тоску?

За целую неделю – тишина. Больше мне никто не звонит – ни сын, ни муж. Интересно, как они там? Да, я всё равно о них думаю, хоть и гоню эти мысли прочь. Привычка, что поделать.

Спасает только список дел да подруга, что не оставляет меня в беде – поддерживает, как может.

В субботу она тоже приходит ближе к обеду да не с пустыми руками.

– Посидим, как раньше? – улыбается она широко, но по глазам вижу: она чем-то взбудоражена и не просто так заявилась.

Сразу ничего не выпытываю. Пусть помаринуется, сама расскажет, что привело её ко мне.

– Ты молодец, Алл, – оглядывается она вокруг. – Руки у тебя золотые и из того места, откуда надо. У меня вон хаос и безобразие, а у тебя всё блестит, сияет, глаз радует. Вот даже придраться не к чему.

Знала бы она, чем мой трудоголизм обусловлен… Но жаловаться не стану – всё относительно сносно, а каждый раз плакать в жилетку – это не по мне.

Я не слабая, хоть иногда обзываю себя тряпкой, особенно когда накатывает тоска и обида. В такие минуты я себя жалею, потом злюсь и рисую в голове планы мести почти бывшему мужу. Но эти планы… что-то такое нестройное, из разряда: вот я ему покажу! Вот он ещё попляшет! Ещё поплачет за мной!

О Максике, кстати, я в таком ключе не думаю. Это ж мой сыночка-корзиночка. Избаловала. Пылинки сдувала. Особенно после аварии с ним носилась, ночами не спала. Но те, кто выхаживал своих детей, поймут меня. Любая нормальная мать за своего ребёнка жизнь отдаст.

– Ты не придираешься, потому что не хочешь расстраивать, – улыбаюсь я Вальке. – А так бы включила свой критический взгляд орла, нашла бы к чему прицепиться.

– Ладно тебе, честная моя, – пихает она меня плечом. – Как там кактусы, не сдохли?

– На удивление, нет. Там инструкция, оказывается, есть на стене. Возле рабочего стола. И дневник записей. Увлекательное чтиво, я тебе скажу. Только у хозяйки почерк ужасный, приходится порой как шарады разгадывать. Доктором она работает, что ли.

– Да кто её знает? – машет беспечно Валька рукой. – Она знакомая моих не очень близких знакомых, я очень сильно не заморачивалась «родословной», тут главное нашли подходящий вариант – и замечательно.

Мы уже и поели, и чай с пирожными выпили, а Валька всё сидела, как на иголках, не решалась важный для неё разговор завести. Под третью чашку чая она решилась.

– У меня к тебе есть очень важный разговор, Алл.

Ну, с этого надо было начинать. Но судя по тому, как заблестели её глаза и порозовели щёки, я заподозрила, что дело в очередном мужчине в её жизни.

И это та, что клялась, что больше она замуж не ходок… Хотя… не обязательно ж замуж выходить.

– Я тебя очень внимательно слушаю, – подложила я ладонь под щёку и приготовилась держать удар. Но Валька «ударила» так, что я чуть со стула не свалилась.