Предел чувств

1. Зов из небытия

Глава 1
Зов из небытия

Конец марта незаметно перетек в первые числа апреля, принеся в Клоповку, хрустальную и робкую оттепель. Зима еще крепко держалась за землю — по ночам мороз по-прежнему затягивал лужи стеклянным ледком, а старые яблони в саду тихонько звенели от холода.
Но днем небо становилось пронзительно-синим, огромным, и солнце принималось бережно, слой за слоем, растапливать тяжелые сугробы. С крыш потекла первая, несмелая капель, выстукивая по подоконнику мягкий, размеренный ритм. Воздух сделался удивительно чистым, легким, пропитанным едва уловимым запахом талого снега и сосновой коры. Деревня медленно просыпалась, замирая в этом нежном, хрупком межсезонье.

Внутри меня все так же работало в режиме строгой, выверенной экономии сил. Днем во мне безотказно включалась прежняя Даша Курочкина.
Мой мысленный бортовой журнал, заведенный в этой избушке, пополнялся ежедневно, методично и спокойно, переводя любые внутренние изменения в сухие, привычные цифры:

«3 апреля. Срок — двадцать четыре недели. Шестой месяц тишины… Печь топим только под вечер, одной охапки березовых дров хватает. Вес барина растет, шевеления стали мягкими, регулярными — толкается аккуратно, словно боится напугать».

Маленький «барин» внутри уверенно укреплял свои позиции, планомерно меняя мои девичьи очертания и требуя пространства. Каждый раз, когда я смотрела в зеркало на свой округлившийся силуэт, я видела в себе живой, неприступный сейф. Самое надежное хранилище, в котором Роман Альбертович переиграл смерть, оставив свое продолжение.

- Ну-ка, Дашутка, попила водицы — и будет, спину ровней держи, не утицей ходишь, а наследника носишь. - раздался от порога ворчливый, но бесконечно ласковый голос бабы Нины.

Старушка вошла в избу без стука, неся в руках завернутую в теплое полотенце крынку. За последние месяцы забота обо мне стала ее новой, самой важной жизненной миссией, вернувшей ей былую бодрость. Ее вековая женская мудрость видела ситуацию насквозь еще тогда, зимой.
Каждую свободную минуту старушка проводила за одним и тем же уютным ритуалом: надевала старые очки и под мерный стук ходиков вручную обрабатывала швы на крошечных распашонках и чепчиках, которые шила из бережно хранимых отрезов тонкого отбеленного льна и мягкой байки из своего сундука.

- Вон, Сашка опять у ворот коршуном трется - баба Нина аккуратно поставила крынку на стол и заглянула мне в лицо своими добрыми, выцветшими глазами. - Охраняют... Ишь, оцепили девку, точно сокровище. Да только истинная-то защита, Дашутка, она не в пистолетах ихних. Она вот тут, под сердцем у тебя. Сила отцовская в парне бурлит, ох бурлит.

Я отвела взгляд, делая вид, что очень увлечена складыванием готового детского белья в аккуратные стопки. Каждая вещица была мягкой, как пух, со швами наружу — чтобы не дай бог не повредить нежную кожу младенца.

- Спала, баб Нин. Все хорошо - тихо соврала я.

- Ладно уж, мне-то не рассказывай, - вздохнула старушка, ласково погладив меня по плечу сухой, натруженной ладонью. - Глаза-то у тебя дневные — стальные, как у матери, что за дитя на амбразуру пойдет. А ночные — выплаканные, сиротские.

- Ничего, милая. Сугробы осядут, подснежники сойдут, а там и макушка лета, июль на дворе. Самый сенокос, аккурат тогда наш малец на свет и попросится. Кровь его в тебе живет, а значит, и сам он где-то дышит. Сердце материнское не обманешь.

Старушка бережно отложила готовую распашонку и перевела взгляд на старый комод в углу, где под вязаной салфеткой лежал толстый, обтянутый потертым бархатом альбом. Тот самый, бабушкин, в котором была запечатана вся моя маленькая, беззаботная жизнь в Клоповке. Баба Нина ведь помнила меня еще девчонкой, знала каждый мой шаг по этим пыльным дорогам.

- Я тут альбом-то твой давеча перебирала, Дашуня, - тихо, с мягкой улыбкой проговорила баба Нина, качая головной. - Искала карточку, где ты совсем кроха, в ситцевом сарафане. Помнишь, у старой вишни? Гляжу — а нету карточки-то. Карманчик пустой. Видно, тогда и утащил себе на память... Твою любимую, где ты с драными коленками, чумазая вся ещё…

У меня внутри всё перевернулось от этой нехитрой фразы. Горло мгновенно сдавил горячий, сладкий ком, а на глаза навернулись слезы — но теперь это были слезы чистого, хрупкого облегчения.

Я вспомнила ту фотографию. Жара, изодранные в кровь обо все клоповские заборы коленки и дикое, упрямое желание достать ту самую, самую темную ягоду на верхушке.

Роман забрал её. Увез с собой, спрятал ближе к сердцу как символ моего упрямства, моей жизни. Он ведь полюбил меня именно такой — не идеальным логистом в строгом костюме, а этой девчонкой с драными коленями, которая пойдет до конца ради того, что ей дорого.

- Увёз, - тихонько повторила баба Нина, вытирая кончиком платка набежавшую слезу. - Значит, грела его эта вишня твоя. И ты себя не кори, девка. Человек, который детское фото любимой женщины в кармане носит, из любой реки выплывет. Периметр у них, пистолеты... Тьфу! Любовь его — вот твой оберег.

Размеренное течение этого тихого апрельского дня нарушилось ближе к полудню, когда у калитки послышался тяжелый, размашистый шаг по подтаявшему гравию, глухой рокот Сашкиного голоса и чей-то повышенный, растерянный тон.

В Клоповку вернулся Лёшка. Внук бабы Нины, который три месяца впахивал на тяжелой зимней вахте где-то под Сургутом. Он уезжал еще глухой зимой, когда я была для всей деревни просто «столичной гостьей, с волшебными чаями».
Лёшка всегда относился ко мне с какой-то особенной, робкой деревенской нежностью — то охапку колотых березовых дров к крыльцу подбросит, то тяжелое ведро от колодца донесет, смущенно пряча взгляд под козырьком кепки. И вот теперь он стоял у калитки — раздобревший в плечах, прокуренный, пахнущий дешевым табаком и дорожной суетой.