Предел прочности

Глава 1. Чужой запах.

Глава 1.

Лифт в общаге НМУ (Невского медицинского университета) сдох ещё в прошлом семестре.

Маша поднималась пешком на седьмой этаж, перешагивая через две ступеньки. Кроссовки у неё были тяжёлые, с рифлёной подошвой — не для спорта, для эстетики. В коридоре пахло сигаретами, жжёной проводкой и ещё чем-то сладковатым — кажется, травой. Кто-то из студентов опять курил прямо в комнате.

Она сунула руку в карман худи, нащупала ключ. Настроение было среднее между «выспаться» и «убить кого-нибудь».

Отработка на кафедре патфизиологии затянулась на четыре часа. Не по учебному плану. По личной инициативе молодого лаборанта Бориса, у которого были красивые руки, наглый рот и полное отсутствие тормозов. Маша не жаловалась. Секс в лаборантской после отработки — почему нет? Стресс перед коллоком снимает лучше любого феназепама. Борис был предсказуем, как таблица Брадиса, и ровно так же интересен — ровно до момента, пока не кончил.

Сейчас от неё пахло чужим гелем для душа, антисептиком и — она поморщилась — его дешёвым парфюмом. Надо будет сходить в душ.

Маша вставила ключ в замочную скважину, провернула. Дверь открылась, и она замерла на пороге. В комнате стоял незнакомый парень.

Высокий. Широкие плечи под простой белой футболкой. Каштановые волосы — две пряди идеально симметрично падали ему на лоб. Чёткая линия челюсти. Руки по локоть оголены, предплечья рельефные, с проступающими венами — явно не от спортзала, от работы с железом. Он стоял спиной к двери и раскладывал на ЕЁ столе какие-то бумажки. На ЕЁ столе. Где ещё утром лежали её анатомические атласы, эскизы для нового флэш-пака и набор стерильных пелёнок.

— Ты кто такой? — спросила Маша.

Парень обернулся и замер. Она видела, как его взгляд прошлся по ней — снизу вверх. Тяжёлые ботинки. Чёрные шорты. Худи на голое тело. Бледная кожа. Чёрные волосы до лопаток, растрёпанные после лаборантской. Идеальные стрелки — даже не смазались, красавица. Татуировки на шее и ключицах, уходящие под воротник.

Взгляд парня задержался на её ключицах дольше, чем следовало. Маша привыкла, что на неё пялятся. Но этот смотрел иначе — не как на диковину в цирке. Скорее, как на уравнение, которое он не мог решить.

— Илья, — сказал он наконец. Голос низкий, с хрипотцой. — Владовский. Меня подселили.

— Куда подселили?

— Сюда.

— В смысле — сюда? В эту комнату?

— В эту.

Маша сделала шаг вперёд. Дверь за спиной захлопнулась.

— Ты ошибаешься, — сказала она ледяным тоном. — Это моя комната. Одна. Без соседей.

— Была твоя, — он развёл руками. — Реформа. Общагу БалтТеха закрыли на капремонт. Нас раскидали по другим вузам. Я попал сюда.

Маша медленно обвела взглядом комнату. И только сейчас заметила масштаб катастрофы. В ЕЁ комнате, на ЕЁ территории, стояли чужие вещи. Коробка с микросхемами. Ноутбук на подоконнике. Паяльник. Паяльник, мать его. Какие-то детали от дронов или протезов, она не разбиралась. Штангенциркуль. И — о боже — рулон чертежей на ЕЁ столе.

— Ты положил свои бумажки на мой стол, — сказала она.

— Это не бумажки. Это чертежи.

— Мне плевать, как они называются. Убери.

— А где мне их держать? — он скрестил руки на груди.

У него были красивые руки. Маша отметила это автоматически, как медик отмечает анатомические особенности. Мозоли на подушечках пальцев. След от ожога на тыльной стороне ладони. Рабочие руки. Не офисные.

— Где хочешь, — отрезала она. — Но не на моём столе. И не на моих стерильных пелёнках. Ты вообще знаешь, что такое стерильность?

— Догадываюсь.

— Тогда какого чёрта твой грязный паяльник лежит сверху?!

Илья опустил взгляд на стол. Паяльник действительно лежал на пелёнках и кончиком продырявил пакет. Рядом с банкой чёрной краски и блистерами с иглами.

— Я не знал, что они стерильные.

— Теперь знаешь. Убери.

Он не двинулся с места.

— Может, для начала ты скажешь, как тебя зовут?

— Мария.

— А почему полное?

— А потому что. Тебе какое дело?

— Просто... необычно.

— Ты в медиках. Здесь всё необычное. Привыкай.

Она прошла в комнату, бросила сумку на свою кровать. Стянула худи, оставшись в чёрном топе. Илья отвёл взгляд. Быстро. Слишком быстро. Маша усмехнулась про себя. Смущается. Мило.

— Слушай, Илья, — сказала она, поворачиваясь. — Я не знаю, что там за реформа и кто кого куда подселил. Но давай сразу проясним: это моя комната. Была моей два года. Я привыкла жить одна и, чтобы ты знал, выпрашивала это одиночество у коменданта под столом. Ты здесь — временное недоразумение. Мы не друзья. Мы не соседи. Мы сейчас же пойдём вниз разбираться, что это такое и как это решить. Так что можешь сворачивать свои чертежи обратно.

Он выслушал. Молча. Потом кивнул.

— Хорошо. Если ты против, то я не буду напрашиваться, пойдём.

Маша слегка удивилась. Не ожидала, что он так легко согласится.

До вахты они шли молча.

Мария шагала первой — быстро, чеканно, не оборачиваясь. Тяжёлые ботинки впечатывались в линолеум с той особой, ритмичной злостью, на какую способна только девушка, у которой украли сон, личное пространство и веру в справедливость. Илья держался на полшага позади. Молчал. Не догонял. То ли из вежливости, то ли из инстинкта самосохранения.

На вахте горела тусклая лампа дневного света — та, что вечно моргала с частотой эпилептического припадка. За стеклянной перегородкой, водрузив на стойку локти размером с два окорока, восседала тётка лет шестидесяти. Форменная жилетка трещала на груди. На бейджике значилось: «Зоя. Дежурный администратор».

Мария упёрлась ладонями в стойку.

— Добрый вечер. У меня в комнате посторонний.

Зоя медленно подняла глаза. В них не отразилось вообще ничего. Так смотрят рыбы в аквариуме гипермаркета — мимо, сквозь, в вечность.

— И? — сказала она.

— И я хочу знать, на каком основании его подселили. Комната закреплена за мной. Я получала её в индивидуальном порядке. Без соседей.