Предыстория о "Чёрных пауков" Ремейк.

1. "Ремейк"

Капитан Нешемир сидел в пабе "Кровь и Вино". Он не спешил прикасаться к еде, которую заказал. Вместо этого он смотрел в окно, как будто сквозь мутное стекло пытался разглядеть мысли, прячущиеся у него в голове.
Его терзала одна из них: отряд.
Десять бойцов, десять характеров — и все как на подбор странные, сложные, порой невыносимые. Управлять ими было не проще, чем командовать стаей ядовитых пауков.
Он мысленно перебирал каждого из них.
Одиннадцатый. Люцифер.

По мнению Нешемира — самый слабый из всех.
По мнению Люцифера — пятый, если не выше. И он не упускал ни единого шанса это доказать.

— Эй, ты что, к моей девке подкатывал? — прорычал здоровяк, подходя к Люциферу вместе с двумя дружками.

Люцифер медленно повернулся к нему, в глазах — насмешка, на лице — презрение.

— На кой мне твоя девка? — сказал он, с тем фирменным оттенком нарциссизма, который бесил даже тех, кто был с ним заодно.
Повисла напряженная тишина.
— На кой мне твоя девка? — повторил Люцифер, лениво проведя пальцем по краю кружки. — У неё глаза как у подранка. Я таких не трогаю.

Воздух натянулся, как струна на гуслях палача.

Здоровяк зарычал, его лицо покраснело, кулаки сжались, а дружки уже начали обходить Люцифера с флангов, как шакалы.

Нешемир всё это видел сквозь окно паба. Он не пошевелился. Не потому что не хотел вмешаться — потому что знал: Люцифер не просил защиты. Он просил свидетелей.

— А вот ты, я смотрю, прям разошёлся… — Люцифер встал. Медленно. С достоинством, будто он сам этот паб построил и был не против снести его дотла.

Он был худощав, почти хрупок, волосы тёмные, лицо бледное, словно он провёл молодость в подземелье с книгами по ядам и зеркалами. Он не выглядел опасным — он выглядел, как трагедия в подготовке.

— Ладно, — усмехнулся он. — Если хочешь, можешь считать, что я на неё смотрел. И даже подумал кое-что. Знаешь что? Что у неё вкус должен быть, как у дешёвого вина — резкий и тошнотворный.

Удар.
Здоровяк рванул, кулак — прямо к лицу.
Люцифер не уклонился. Он наклонился вперёд, и удар прошёл мимо — но уже в этот момент его нож был в руке. Короткий, грязный, как и его стиль.

Он вогнал его в бок обидчику — под рёбра, не смертельно, но болезненно. Быстро выдернул и шагнул назад, лицом к остальным. Те замерли.

— Следующий? Или расскажете мне, как вы цените женскую верность?

Тишина.

Мужик осел на пол, держась за бок и ругаясь, как пьяный казначей. Люцифер вернулся за стол, вытер нож о скатерть, взял кружку. Сделал глоток и скривился.

— И правда, как дешёвое вино.
Нешемир долго смотрел на сцену из окна, как на пьесу, которую уже видел — и знал, чем она закончится. Люцифер снова выжил. Снова унизил. Снова вывернулся.

Капитан поднёс кружку к губам, но так и не отпил. Вкус этого вечера был ему знаком.

Он держал Люцифера в отряде не из-за силы. Люцифер не был силён. Не был верен. Не был даже умен в традиционном понимании — нет, он был опасно сообразителен, как крыса, что нашла лазейку в стальных стенах.

Он был нужен.
Потому что в отряде, где каждый считал себя героем, нужен был кто-то, кто играл по другим правилам. Кто-то, кто не верил в честь, не слушал приказы дословно, кто плевал на боевой устав и действовал по внутреннему компасу, искажённому, как зеркало в старом цирке.
Нешемир видел в Люцифере не солдата — а яд.
А яд нужен тогда, когда враг пьёт из твоей чаши и улыбается.

Бывали моменты, когда Люцифер предлагал планы, от которых мутило. Иногда — говорил правду, которую никто не хотел слышать. И почти всегда — вызывал раздражение, брезгливость, гнев.

Но когда дело заходило в тупик, когда противник был хитер, как лиса, и скользкий, как угорь, именно Люцифер был тем, кто знал, где ударить, и делал это так, чтобы не осталось даже крови.

— Он — как клинок, заточенный наоборот, — однажды сказал Нешемир о нём. — Режет не тогда, когда должен. Но режет больно.

И может, самое главное:
Люцифер ненавидел проигрывать. А это, по мнению Нешемира, было куда важнее, чем верность.
Десятый. Боровито.
Нешемир вспоминал его без особой теплоты, но и с уважением — как вспоминают бурю, которую пережили и не сдохли.
Если Люцифер был отравленным клинком, то Боровито — кувалдой, обмотанной колючей проволокой. Он не просто убивал. Он изучал смерть, как искусство, и с каждым разом приближался к совершенству.

— Ты готов встретить свою смерть? — спросил мечник, натянуто улыбаясь. Он был известен. Вояка с репутацией, в шрамах и в пафосе.

Боровито не ответил. Он даже не моргнул. Только стоял — слегка покачиваясь, как будто не мог удержать внутри кипящий азарт.
И эта улыбка… волчья, сытая, безумная.
Словно он не просто знал, чем всё закончится — а уже видел это, и ему понравилось.

— Ну? — мечник шагнул вперёд, подняв клинок. — Или ты молчишь, потому что ссыкло?

Боровито выдохнул, как будто стряхивал с себя остатки человечности.

— Я молчу, потому что считаю, что смерть — это интимно. А ты всё болтаешь и болтаешь… — Он сделал шаг. — Пойдём. Покажу тебе, как звучит тишина.

Поединок длился меньше минуты.
Боровито не двигался зря. Он не фехтовал, не кружил, не играл. Он ловил — как капкан. И когда поймал, ударил один раз. В горло. Прямо. Быстро. Без крика.

Кровь брызнула, как из сломанной трубы. Мечник повалился, хватая себя за шею, будто мог ещё что-то спасти. Боровито просто отошёл в сторону, вытер лезвие о плащ павшего и прошептал:

— Знал бы ты, как мне надоела твоя рожа…

Он не смотрел на толпу. Он не искал одобрения.
Боровито убивал не ради славы. Он убивал потому что умел. И, похоже, получал от этого нечто близкое к удовольствию.
Он думал о нём, как о сломанном клинке:
всё ещё острый, но уже с трещиной, и никто не знает — когда он сломается окончательно, и кого разрежет при этом.

Он уважал его, как уважают бурю: не за доблесть, а за силу, которую невозможно игнорировать.
Боровито был прирождённым убийцей. Он не сражался — он исполнял. Его движения были безэмоциональны, как у хирурга, только вместо спасения — смерть.