Преисподняя моей души

Глава 1 Она — Алина

У неё были тонкие запястья, глубокие глаза цвета ночной воды и привычка засыпать в одежде.
Алина не была той, кто поворачивал на себя головы.
Она была той, кого не могли перестать замечать, если уже посмотрели один раз.
В ней не было показного — всё пряталось в жестах, в молчании, в дыхании между фразами.

Она была прозрачной — не слабой.
Той, через которую проходят события, люди, прикосновения — и остаются в ней.
Они отпечатываются — шрамами, тенями, взглядом, который со временем становится тяжелее.

Слова для неё были как кровь.
Они вытекали, когда внутри нарастало давление.
Она писала — всегда. С шести лет.
Сначала дневник. Потом заметки в полях учебников.
Позже — короткие зарисовки о чужих жизнях,
в которых прятались её собственные чувства,
которые она боялась назвать вслух.

Каждый текст был попыткой выговориться — и остаться невидимой.
Она не писала «про себя». Но всё было про неё.

Она не умела говорить о чувствах.
Слишком много раз, когда она пыталась — её не слышали.
В детстве мать перебивала. Отец отмалчивался.
Слова не отскакивали — они падали между людьми и исчезали.

Поэтому она научилась складывать мысли внутрь.
Сначала глубоко, потом — больно.
Теперь они там жили.
И росли, как растения без света.
Криво. Густо. Молчаливо.

Университет дал ей среду, но не ответы.
Профессия — повод оставаться в движении.
Редакция — стабильность.
А стабильность… медленно убивала.

Каждый день был как отрезанный кусок предыдущего.
Та же дорога, тот же кофе, те же шутки коллег.
Они говорили о сериалах, скидках, погоде.
А она… терялась.
В их голосах, в своих мыслях, в ощущении, что она будто не здесь.

Она всё делала правильно.
Но с каждым годом внутри неё что-то замедлялось.
Как будто кто-то внутри
засыпал — и больше не просыпался.

С Даниилом всё было «правильно».
Они познакомились на третьем курсе.
Он был спокоен, нежен, терпелив.
Хороший парень, как сказали бы родители.
С ним можно было строить жизнь.

И она строила.
Мебель из IKEA.
Совместные фотокниги.
Планы на лето.
Кот, которого звали Кефир.
И тишина — между этими «правильными» деталями.

Он готовил завтраки.
Иногда читал ей вслух.
Записывал фильмы по её списку.
Но он ни разу не спросил: «Кто ты, когда не улыбаешься?»

Даниил любил её мягко.
Не требовал, не властвовал, не заставлял.
Он гладил её волосы, приносил таблетки, когда болела,
оставлял чай у кровати утром.
Он был рядом.
Но он никогда не входил внутрь.
Не туда, где у неё жила тьма.

Алина не изменяла ему.
Не строила двойную жизнь.
Не вела тайных переписок.
Но она всё чаще ложилась спать с ощущением,
что принадлежит кому-то,
кого даже не встретила.

У неё была дыра.
В теле — где-то между сердцем и дыханием.
Пустота, которую не заполняли прикосновения, ужины, ласки.
Иногда она смотрела в зеркало — и не узнавала глаз.
Будто внутри сидел кто-то, кто ждал, когда она скажет:
«Хватит. Теперь по-настоящему.»

Понедельник начался медленно.
Она не поставила будильник.
Проснулась на полчаса позже.
Не накрасилась. Забыла зонт.
Промокла до колен.
И впервые — не торопилась это исправить.

На работе принесла себе кофе — и не выпила.
Он остался холодным,
как весь день,
как её голос,
когда она отвечала на вопросы.

Коллега спросила:
— Ты в порядке?
Алина улыбнулась.
— Конечно. А ты?

Во второй половине дня пришло письмо.
Служебное. Без приветствий.

"R. Gurov.
Выбраны для нового проекта.
Встреча — 15:00. Кабинет 47.
Будьте."

Не «пожалуйста».
Не «приглашаем».
Будьте.

Как будто кто-то впервые не просил — а звал.
Не предлагал — а решал.

Кабинет 47 оказался угловым.
Холодный.
Большой.
Белые стены. Шторы.
Молчание.

Он сидел за столом.
Смотрел на документы.
Сигареты не было, но запах табака висел в воздухе.
Он не улыбался.
Он смотрел — как сканирует.
Взглядом. Телом. Присутствием.

— Алина Левина?
— Да.
— Вы будете работать со мной.

Он даже не уточнил — над чем.
Просто зафиксировал.
Как будто ставил на неё руку. Без касания.

Когда она вышла,
в руках дрожала папка.
В животе — что-то стягивалось.
Непонятное. Живое. Опасное.

Не страх. Не интерес.
Что-то иное.
Как будто реальность дала трещину.
И сквозь неё — задувало настоящее.

Вечером она лежала рядом с Даниилом.
Он читал новости. Гладил её по спине.
Тепло. Родное. Спокойное.

А она лежала и смотрела в потолок.
Словно вверх, где могла бы быть луна.
Но была только мысль:
“Он видел меня.
Не тело. Не одежду.
Меня.”

А в глубине памяти сидел вечер.
Старый. Школьный.
Она — лет одиннадцать.
Стоит у зеркала в маминой спальне.

Мать сидит за ней и красит ресницы.

— Вот Настя из твоего класса — всегда в юбке. Девочка. А ты всё в джинсах.
Улыбайся хоть иногда. Ты ведь красивая, когда хочешь.

Она не хотела.
Не умела «хотеть» выглядеть.
Ей всегда казалось, что её не видят.
Или видят — но не ту. Не настоящую.
Ту, которую нужно подправить, пригладить, надеть понежнее.