Прекрасная эпоха | La Belle Époque

Прекрасная эпоха | La Belle Époque

Сегодня по мокрой брусчатке Петербурга особенно выразительно бренчат колёса экипажей. Весенний бал в честь именин её величества императрицы вновь соберёт в стенах загородного поместья французов, немцев, итальянцев и русских разных мастей.

В воздухе так и витают взбудораженные настроения. Но в одном экипаже всё же особенно тихо. Внутри него Анри и Рене Мотье. Французский барон и его племянница — дочь покойного брата, подопечная и верный друг.

Рене — девушка вольная. Точно как её непослушные русые кудри и струящееся по хрупкой фигуре шелковое платье, которому слишком тесно в этом времени. Напудренные пышки в парче наверняка разок-другой покосятся и назовут её выход в свет вульгарным непотребством.

— Только не глупи, дорогая, — холодно произнёс Анри, зная девушку, как свои пять пальцев.

Рене понятливо кивнула и продолжила смотреть на дорогу в маленькое окошко.

Когда экипаж остановился у обители царской семьи, открылась живописная картина. Белое поместье возвышалось в лиственном пейзаже вековых деревьев, что помнят ещё прадедов, а может, и прапрадедов. Колонны и лепнина придавали ему схожесть с зимним дворцом, разве что было оно малость поменьше.

В банкетном зале стояла духота. Определённо из-за тепла от множества людских тел и горящих свечей, расставленных повсюду.
По залу расхаживали всем видом важные люди с их отвлечёнными разговорами. В углу тихо разыгрывался небольшой оркестр со скрипками, виолончелями и духовыми. В воздухе витала смесь свербящего в носу одеколона, плавящегося воска и терпкого табака. А ещё пудры. Слишком много пудры. Настолько много, что люди откровенно задыхались. Но молчали, ведь ничего другого не оставалось. А может, и не от пудры они задыхались...

Рене любила делить время на четверти. Четверть часа всегда была её путеводной звездой. Всякий раз как заканчивалась четверть часа, обязательно должно было что-то произойти. И ведь, как правило, происходило. Но сегодня всё смешалось воедино.

Первая четверть тянулась мучительно долго. Рене монотонно любезничала с постоянно приходящими и уходящими фрейлинами. Шла вторая, а она всё крутила в руке никак не заканчивающийся бокал игристого. Третья же четверть прошла как в тумане. Скука смертная... Только временами встречаясь взглядами с Анри, Рене немного оживала. Но как только его отпускал первый собеседник и внутри девушки поселялась надежда поскорее распрощаться с этим гнетущим местечком, так тут же подхватывал следующий. Наблюдая эту картину раз за разом, взгляд её становился всё более отрешенным. А когда подходила к концу последняя четверть, Рене была уже не в силах держать марку. С её лица сползла та кроткая вызубренная улыбка. Однако в момент, когда она позволила себе устало и обречённо выдохнуть, за спиной послышался милый голосок.

— Рене де Мотье, я не ошиблась? — фраза была произнесена на французском, почти без акцента.

Обернувшись, Рене увидела перед собой юную девицу, может, на пару лет младше неё самой. Девицу с ясными голубыми глазами, точно такими, какими славятся портреты императора Всероссийского. Спохватившись, она низко поклонилась — много выразительнее, чем того требует этикет. Пред ней, мило улыбаясь, стояла великая княжна Анна Николаевна.

— О, не стоит, дорогая. Я наслышана о вас. Вы поэтесса, если мне не изменяет память?

— Лишь скромная самодеятельность, Ваше высочество, не стоит вашего внимания.

— Отнюдь, — отметила княжна, — глядя в ваши синие глаза, я вижу ту же глубину, что в пучине океана. И для меня было бы честью услышать, как она звучит. Но здесь больно душно. Не хотите прогуляться по саду? Весной он необычайно красив.

— При всём уважении, Ваше высочество... Вам позволено? — осторожно спросила Рене.

— Сегодня за мной приглядывает доверенная служанка. Думаю, заминок не возникнет. — Анна нетерпеливо взяла Рене за руку и повела куда-то в сторону от парадного входа.

Когда девушки тайком выбежали на улицу обходным путём, уже свечерело. Последние лучики солнца тонули в раскидистых ветвях деревьев.
С каждым шагом вглубь сада, Анна всё больше чувствовала каждой клеточкой своего тела, что Рене — другая. С ней не нужно было обсуждать погоду и сонаты, с ней можно было просто быть. Дышать. А Рене увидела не великую княжну, а простую девчонку, жадно пытающуюся ухватить мгновения настоящей жизни, которой у неё так мало.

— Прочтёте мне свои строки, дорогая? — трепетно попросила Анна.

— Прошу прощения, Ваше высочество, — превозмогая себя, Рене отказала, — однажды вы их услышите, обещаю. Но не здесь. Слова нынче... опаснее пули.

Анна понимающе склонила голову и повела Рене в свой любимый тихий уголок сада, со старой забытой беседкой. Там они укрылись от посторонних глаз и назойливого шума. А когда небо совсем уж потемнело и подул холодный ветерок, девушки нехотя собрались вернуться. Однако на обратном пути, пройдя мимо двух фигур в тени крон, они услышали грустную усмешку:

— Чёрт... И у тебя нет?

— Да, друг мой, — позабавился собеседник, — не свезло...

Рене обернулась и увидела двух офицеров с незажжёнными папиросами в зубах. Засмотрелась.

Один был молод, на вид третий десяток. На плечах просвет и три звезды. Поручик. Опрятный, бравый парнишка с волнистыми пепельно-русыми волосами, безупречной выправкой и красивым смехом. Второй был старше, лет на десять. Отличала его та осанка, что своё уже давно отслужила. На груди красовались тяжёлые, бренчащие от каждого шага медали. Но выразительнее всего была, конечно, трость в его руке и тёмные очки в овальной оправе. Только пшеничные кудри и веснушки выдавали в его облике тепло живого человека.

Анна тут же схватила Рене под локоть, прошептав еле слышно:

— Живая легенда...

Но, хоть и попыталась, она не смогла остановить Рене, направившуюся к тем двоим.

— Могу вам помочь, господа? — спросила она с лёгким французским акцентом.

Поручик сдержано усмехнулся: