Прекрасное сияние утренней росы

Пролог

«Бамбук не выбирает, где ему расти. Его сажают там, где нужно. Так и воина не спрашивают, хочет ли он стать мечом. Его куют. Если он выдерживает, то становится острее любого клинка. Если нет — ломается. И его выбрасывают, как сломанный меч».

(Наставница Вэй)

Двадцать лет назад, в год, когда сливы в саду зацвели в середине зимы, молодой Ван Цзян встретил Нин Юэхуа, из южного клана Нин.

Она не была похожа на других. Её красота не была покорной, она скорее, напоминала клинок, скрытый в шёлковых ножнах. В ней была острота, опасность, и что-то такое, от чего у мужчин перехватывает дыхание, от восторга или от предчувствия смерти. Её глаза были разрезаны, как листья ивы, но в их глубине мерцал лёд...

Она владела стилем «Ива в ночи»: движения плавные, почти танцующие, но смертоносные, как порыв зимнего ветра. Юноша по‑настоящему полюбил её.

Его супруга, рождённая в могущественном северном роду, не могла допустить, чтобы какая‑то южанка заняла место в сердце любимого. Зависть, как ядовитая лиана, оплела её душу.

Снег кружился в медленном танце и ложился ровным покрывалом на старые камни. Он летел горизонтально, как тысячи крошечных белых лезвий, и ветер резал им лица мёртвых. Говорят, в империи Да Чэнь есть примета: если снег идёт с востока на запад, значит, кто-то из императорского рода пролил кровь.

В ту ночь небо было чёрным, беззвёздным, словно сама тьма опустилась на поместье, укрывая его от взоров богов. В покоях, где стены были увешаны свитками с мудрыми изречениями, а воздух пропитан ароматом сандала и жасмина, раздавался слабый плач новорожденного.

На восьмом месяце беременности Нин Юэхуа пила чай во внутренних покоях. Аромат жасмина не мог перебить привкус смерти. Яд был тонким и изощрённым… Он не убил её сразу. Она выжила, и родила девочку, а затем угасла, как свеча на ветру.

В свои последние мгновения, сжимая руку супруга, она прошептала:
— Назови её Шуан. Пусть она будет сильнее меня.

Ван Цзян смотрел на новорождённую дочь и видел лицо той, кого не смог защитить. Её черты были точной копией Нин Юэхуа. Её глаза, как зеркало его трусости. Ненависть поднялась в нём, холодная и тяжёлая, как камень надгробной плиты.

Он отдал приказ:
— Отдайте ее на воспитание в клан Нин.

Клан Нин был древним и могущественным, но даже он имел свои слабости…

Они жили в горах, в бамбуковых рощах, где даже императорские указы теряли силу. Туман там висел, как шёлковые занавеси, а ветер напевал древние песни, которым было больше веков. Больше чем самой империи Да Чэнь. Клан не кланялся никому. Они служили только мечу и справедливости. Их воины могли убить одним движением пальца и воскресить одним словом, если верить легендам.

Через год после того, как девочку отправили в клан Нин, супруга Ван приказала сжечь его дотла. Тысяча солдат окружила бамбуковые рощи. Факелы полетели в сухие листья, и пламя вспыхнуло, будто кто‑то выпустил наружу гнев древних духов. Ветер раздувал огонь, и он поднимался к небу, как огромный багровый цветок, пожирающий всё на своём пути.

Говорят, в ту ночь рыбы в реке Цзинь стали чёрными от сажи. И три дня никто не ловил рыбу в столице. Люди шептали, что это запах проклятия, павшего на дом императора.

Ван Цзян сидел в своих покоях, пил вино из нефритовой чаши и смотрел на портрет Нин Юэхуа. Её глаза на свитке мягко улыбались, будто не знали о боли, предательстве и огне, пожирающем её род.

Когда он узнал о деяниях супруги, то не сказал ни слова. Не пошевелил пальцем. Потому что власть стоила дороже, чем жизнь девочки, которую он проклял при рождении.

Но судьба не так проста. Прежде чем клан Нин был уничтожен, наставница Вэй успела вывезти ребёнка. Она спрятала девочку на границе, где горы касаются неба, а ветер поёт древние песни.

Где‑то далеко, Ван Цзян поставил чашу с вином на стол. Его взгляд задержался на портрете Нин Юэхуа. В груди что‑то дрогнуло, но он молчаливо отвел взгляд.

Снег всё падал, заметая следы прошлого. Но некоторые следы не стереть даже вечным снегам.

Шуан не знала ни лица матери, ни имени отца. Она росла среди простых людей, не зная своей судьбы.

Ей было пять лет, когда наставница Вэй впервые поставила её в стойку.

Это случилось на рассвете, в бамбуковой роще за старым храмом, где они прятались от ищеек императрицы. Роса ещё не высохла на листьях, и каждая капля сверкала, как маленькая звезда, упавшая с неба.

— Встань прямо, — сказала наставница Вэй. — Ноги на ширине плеч. Колени мягкие. Спина, как ствол бамбука: гнётся, но не ломается.

Маленькая Шуан попыталась. Но её тело не слушалось. Оно было слабым, неуклюжим, не привыкшим к дисциплине. Она упала в первый же миг, распластавшись на мокрой земле, и измазалась в грязи.

— Вставай, — спокойно сказала наставница.

Шуан встала. И снова упала. И снова встала. И снова.

Двадцать семь раз она падала в то утро. Двадцать семь раз поднималась. Наставница Вэй не подала ей руки ни разу. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела.

— Почему ты не помогаешь мне? — сквозь слёзы спросила Шуан.

— Потому что в бою никто не поможет тебе, — ответила наставница. — Твои враги не будут ждать, пока ты поднимешься. Они будут бить. Бить, пока ты не перестанешь дышать. Поэтому ты должна научиться вставать быстрее, чем падать.

Шуан перестала плакать. Она сжала зубы и встала в двадцать восьмой раз.

И не упала.

В этот момент наставница Вэй впервые улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь ты готова.

— К чему?

— К тому, чтобы научиться убивать.

Стиль «Ива в ночи» был старше самой империи Да Чэнь. Его создали монахи-отшельники, которые жили в горах и наблюдали за тем, как ветер играет с ветвями ивы. Ива не сопротивляется ветру. Она уступает, гнётся, танцует, и остаётся целой, когда могучие дубы падают с корнем.

— Твоя мать была мастером этого стиля, — сказала наставница Вэй, когда Шуан исполнилось семь лет. — Она могла убить десятерых одним движением. Но она никогда не убивала без нужды.