Прелестная зверушка для лорда-наследника

Глава 1. Правильно назвали

– Видимо, правильно тебя назвали.

Голос ровный. Мёртвый. С той температурой, при которой ожог неотличим от обморожения.

Я стояла в простыне Эйтана. Голая под ней. Мокрая. С запахом двух самцов на коже – утренним, глубинным, сирионовским, и вечерним, прохладным, эйтановским – и аркел считывал оба, и аркелу было плохо, я чувствовала зубами, рёбрами, тем местом внизу живота, которое ещё помнило утро. За моей спиной – Эйтан, живой, целый, в комнате, которая минуту назад была пастью, а стала комнатой, потому что я сказала «пожалуйста» и город послушался. Передо мной – Сирион. Алый. Каменный. С лицом, на котором работала каждая мышца, удерживая то, что рвалось наружу.

– Назвали? – переспросила я.

Хотя знала.

– Наследник Авен'Лир. Коралловый зал.

И вот оно. Всплыло. Как всплывает со дна то, что топил, загонял на глубину, прижимал камнями – а оно живое, упрямое, выныривает в самый неподходящий момент и смотрит тебе в лицо.

Коралловый зал. Свет трёх лун через витражный потолок. Сотни коралей в парадном. Я – в чём-то длинном, живом, дышащем, в платье, которое аркел подобрал сам и которое я ненавидела, потому что оно делало меня красивой, а я не умела быть красивой, я умела быть точной. Наследник Авен'Лир подошёл. Серебристо-белый. Волосы до пояса. Глаза из жидкого серебра. Красивый той витринной, бесполезной, декоративной красотой, которая существует, чтобы на неё смотрели, и которая рассыпается от первого серьёзного вопроса. Взял мою руку. Поднёс к холодным губам. Улыбнулся – лениво, оценивающе, тем сортом улыбки, которая раздевает и выставляет ценник одним движением.

«Какая прелестная зверушка у лорда Сор'Кайрана.»

Зверушка. Маленькая. Рыжая. Ручная. С сухой кожей и станционной пылью в лёгких. Обезьянка в драгоценном ошейнике. Прелестная.

Рука Сириона на моей спине стала кораллом.

Не сжалась. Не впилась. Стала – другой. Чешуя проступила сквозь кожу на долю секунды, которую почувствовала только я, потому что его ладонь лежала на моём позвоночнике, и позвоночник запомнил, как живая кожа превращается в броню. Аркел дрогнул. Витражный потолок мигнул. Никто не заметил.

Я – заметила.

«Доктор Рейн. Ксенобиолог. Не зверушка. Учёный. С квалификацией, которая превышает совокупный интеллект вашего Дома, наследник. Включая вас.»

Наследник перестал улыбаться. Я перестала дышать. Весь Коралловый зал слышал. Каждый кораль запомнил. Лорд Сор'Кайрана публично выпотрошил наследника целого Дома – за одно слово. Одно. В адрес рыжего ксенобиолога, которая не умела быть красивой, но которую он – защитил. Перед всеми. Всем своим тысячелетним телом.

За слово «зверушка».

И вот – сейчас. Тот же самец. То же слово. Только направлено – в меня. И удар шёл не снаружи. Изнутри. Из того места, где жило воспоминание о каменной руке на позвоночнике. О голосе, который защитил. О существе, которое встало между мной и оскорблением.

Теперь оно стояло передо мной и использовало то же оружие.

– Зверушка, – повторил он. – Прелестная. Рыжая. Учёная. Которую я защитил от слова. Перед всеми. Ценой скандала с Домом Авен'Лир, который мне ещё аукнется. Защитил – потому что ты моя. Потому что оскорбление тебя – оскорбление аркела. Оскорбление меня. Одно и то же.

Пауза. Стены дышали.

– И ты – то достоинство, которое я защитил – уложила в койку Нэй'Элл.

Каждое слово – скальпель. Входит туда, где не ждёшь. Проворачивается. Остаётся.

– Ты позволил, – сказала я.

– Позволил. «Не моё – позволять.» Мои слова. Утром. Когда ты лежала в моей воде и думала о нём. Его частотой. Его прохладой. Посреди моего тепла. Я чувствовал. Каждую мысль. Каждый градус, на который ты остывала, думая о Нэй'Элл, пока я был в тебе. И отпустил. Потому что ты не моя. Ещё.

– Ещё.

– Ещё. И вот – моё «ещё». Вот чего стоило.

Тишина. Та, в которой слышно сердце. Моё – семьдесят два. Его – через пол, через коралл, через кость – сто десять. Аркел между нами метался, стены мерцали рвано, алый-золотой-алый-золотой, как нервная система, которая не знает, к какому из двух мозгов принадлежит.

– Наследник Авен'Лир оказался точнее меня. Сразу увидел. Мне потребовалось – время. И чужой запах в своей паре.

Я должна была сказать что-то умное. Точное. Что-то, от чего он замолчит, что-то на сто тридцать два балла и три полевых сезона. Вместо умного вылезла правда. Сама. Без разрешения. Как нирэль из стены – жидко, текуче, и не засунешь обратно.

– Мне было страшно.

Его лицо дрогнуло. Чешуя на скулах мигнула.

– После тебя. После того, что было. Мне было так хорошо, что стало страшно. Потому что «хорошо» с тобой – не хорошо. Обнуление. Я не помнила своё имя. Не помнила диссертацию. Не помнила, как называется прибор, которым пользуюсь десять лет. Помнила только твой ритм. Твои руки. Звук, который издавал аркел, когда мы –

Остановилась. Вдохнула. Выдохнула.

– Я пошла к Эйтану не потому что он лучше. Не потому что хотела его больше. Пошла, потому что с ним оставалась собой. Думала. Считала. Помнила, кто я. С тобой – не помнила. С тобой была – твоя. Аркела. Города. Не своя. И мне нужна была я обратно.

Молчание. Долгое. Стены моей лаборатории пульсировали – золотым, мягким, тёплым. Не его цветом. Моим. Аркел слушал и выбирал мою сторону. Город размером с континент, тысячелетний зверь, нервная система лорда-наследника – мою сторону. Против своего симбиота. При нём. В его присутствии.

– Он тебя любит, – сказал Сирион тихо. Не про Эйтана.

Про аркел.

– Больше, чем меня. Уже.

В одном «уже» – всё. Тысяча лет симбиоза. Тысяча лет единственного голоса, которому подчинялся город. И вот – рыжая, пыльная, с сухой кожей, со сто тридцатью двумя баллами, которые ничего не значат в масштабе континента – вот она стоит в чужой простыне, и город светится для неё золотым, и лорд-наследник смотрит на собственные стены и не узнаёт их.