Прелюдия возрождения

Глава 1. Пыль и Вечность

Вечер в хрущёвке на окраине города пах сухими травами, старой бумагой и одиночеством, которое за десять лет стало Ларисе Георгиевне привычным, как домашние тапочки. Окно на четвёртом этаже дребезжало от порывов весеннего ветра. Лариса, болезненно худая, в растянутой серой кофте, сидела у окна, обхватив тонкими пальцами чашку с остывшим липовым чаем.

— Ну что, Миша, — негромко произнесла она, глядя на пожелтевшую фотографию в рамке на пианино. С фото смотрел серьёзный мужчина с виолончелью. — Опять весна. А в школе снова отчётный концерт, и Матвеюшка Крутов опять путает диезы с бемолями…

Тишина была ей ответом. После смерти мужа в той нелепой аварии жизнь Ларисы превратилась в бесконечное повторение гамм. Она была высокой, сутулой от вечного сидения за инструментом, а её когда-то русые волосы теперь отливали пепельной сединой. Анемия, её вечная спутница, делала лицо бледным, почти прозрачным.

— Завтра уберусь, — вздохнула она. — Смою эту зимнюю хандру. Сразу жизнь заиграет новыми красками.

***
Утро встретило её слепящим, бесцеремонным солнцем. Голова слегка подташнивала — привычное чувство. Лариса Георгиевна завязала волосы ситцевой косынкой, надела старый фартук и принялась за работу. Это был её ритуал: вымести каждый уголок, словно вычищая память.

Она дошла до окна в гостиной. Старые рамы поддались с трудом, впустив в комнату шум города и запах талого снега. Лариса встала на табурет, чтобы дотянуться до верхней фрамуги. В руке — мокрая серая тряпка.

Вдруг мир качнулся.

Сначала это была просто лёгкая рябь, как в испорченном телевизоре. Потом в затылке резко, по-дирижерски, ударил молоточек.

— Ой… — выдохнула Лариса, чувствуя, как немеют кончики пальцев.

Перед глазами поплыли чёрные мушки. Она попыталась ухватиться за оконную ручку, но рука, тонкая и слабая, соскользнула. Центр тяжести сместился. Миг — и опоры под ногами не стало. Лариса не успела испугаться. Она лишь подумала: «Господи, а тряпку-то я так и не выполоскала…»

Свист ветра в ушах оборвался внезапным, оглушительным всплеском.

Она не ударилась об асфальт. Она ушла под воду.

Теплую, тяжелую, пахнущую не хлоркой из-под крана, а чем-то приторно-сладким, цветочными маслами и… лекарствами. Лариса судорожно дёрнулась, выныривая. Сердце колотилось в груди так мощно, словно в неё вставили новый, мощный мотор.

— Кха!.. Кха-кха! — она закашлялась, хватаясь руками за края… мрамора?

Она сидела в огромной, на тяжёлых бронзовых львиных лапах, ванне, которая занимала почти центр комнаты. Вода, пахнущая хвоей и дорогими солями, едва колыхалась, отражая блики от медного титана, гудящего в углу. В голове шумело, но это был не звон анемии, а гул от какого-то тяжёлого сна.
Лариса подняла руку, чтобы смахнуть с лица мокрую прядь, и замерла.

Рука была не её. Кожа — гладкая, атласная, без старческой синевы вен. Пальцы — длинные, но сильные, без привычных узлов на суставах.

— Что это?.. — прошептала она.

Голос. Грудной, богатый обертонами, молодой. Совсем не тот надтреснутый голос учительницы музыки, который она слышала последние пятнадцать лет.

Она с трудом выбралась из ванны, поскальзываясь на мокром полу. На мраморной подставке лежало зеркало в серебряной оправе. Лариса схватила его, едва не выронив от тяжести.

Из зеркала на неё смотрела женщина лет двадцати двух. Огненно-рыжие волосы мокрыми змеями рассыпались по плечам. Глаза — огромные, изумрудно-зелёные, с длинными темными ресницами. Лицо было бледным, но это была бледность аристократки, а не умирающей.

— Это… это не я, — Лариса коснулась своих губ. Девушка в зеркале повторила жест. — Я — Лариса Георгиевна… Мне сорок два… Я падала…

Она посмотрела на пол. Там валялся пустой аптечный флакон с надписью, которую она едва разобрала в тумане: «Tinctura Opii».

В дверь требовательно и сухо постучали. Раз-два-три. Словно метрономом отчеканили.

— Людмила Львовна! — раздался за дверью мужской голос, грубый и резкий, как лед на Неве. — Вы изволите проводить в воде уже второй час. Позвольте напомнить, что Генрих Данилович крайне не одобряет нарушения режима. Через пятнадцать минут подают ужин.

Лариса замерла, прижимая зеркало к груди. «Генрих Данилович… Людмила Львовна…» Мысли метались, как испуганные птицы. Она посмотрела на свои новые руки, на роскошную ванную комнату, на тяжелые бархатные шторы.

— Сейчас… — ответила она, боясь сорваться. — Я… я уже иду.

Ей нужно было выйти. Выйти к этому «Генриху Даниловичу», в этот незнакомый мир, где судя по всему, её звали Людмилой и где она только что, кажется, пыталась умереть.

Сделав несколько шагов, Лариса Георгиевна, привыкшая к своему зрелому, знакомому до каждой морщинки телу, замерла. Она посмотрела вниз. Чужая. Абсолютно чужая нагота. Она увидела тонкие, почти прозрачные запястья, маленький, плоский живот, кожа на котором была такой нежной и светлой, что казалась светящейся в полумраке ванной. Это было тело молодой нимфы, хрупкое, изящное, не тронутое временем и гравитацией. Но за этой красотой Лариса — опытный глаз женщины из будущего — мгновенно считала неестественность. Ребра были странно сжаты, формируя ту самую «рюмочку» талии, которую даёт только многолетнее ношение корсета с самого детства.

Дверь ванной комнаты скрипнула, и Лариса — теперь Людмила — шагнула в просторную комнату. Пар следовал за ней седым шлейфом. Она едва успела прикрыть наготу огромным махровым полотном, как к ней подлетела невысокая, круглая, словно сдобная булка, в идеально накрахмаленном чепце девушка.

— Ах, матушка, Людмила Львовна! Ну разве ж можно так пугать! — запричитала она, ловко подхватывая Ларису под локоть. — Генрих Данилович уж дважды справлялись. И Эрик Генрихович изволили шутить, дескать, не русалки ли вас утащили.

Служанка ловко набросила на плечи Ларисы тяжелый кашемировый халат. Она действовала уверенно, с той привычной почтительностью, за которой скрывалось острое любопытство.— Идёмте, матушка, идёмте в гардеробную. Уж всё приготовлено, — щебетала она, увлекая Ларису. Они прошли через небольшую диванную и оказались в святая святых — огромной спальне, которая плавно переходила в гардеробную залу. Лариса остановилась, и у неё перехватило дыхание. Это точно не был XXI век. Никакого минимализма, никакого Икеа-функционала.