Препод с подвохом. Укротите книгу немедленно!

Новое от 1.05

– Ян Викторович, вы ранены!

На плече у аспиранта и впрямь свежей кровью темнели рваные борозды.

– Пустяки, Мика. Не смертельно.

Бранище по привычке провёл пятернёй по волосам, но я видела, он явно храбрился. Боль, наверное, адская.

Я нахмурилась. 

– Перевязать нужно, чтобы кровь остановить.

Не дожидаясь ни указаний, ни протестов, я подняла с земли многострадальный аспирантский мобильник. Отыскала в голубоватом свете вспышки нож и принялась остриём ковырять шов на мужском плече, покалеченном когтями.

Пару минут спустя ткань поддалась. Я ловко разодрала рукав на пару длинных широких полос и принялась перевязывать раны. Благо они и впрямь оказались неглубокими. Кошачья лапа скользом прошла.

Бранов, надо отдать ему должное, стоически сражался с желанием взвыть всякий раз, когда я связывала чересчур крепкий узел. Я ойкала и сыпала извинениями, но аспирант только жмурился, задерживал дыхание на долю секунды и с шумом выдыхал, повторяя:

– Ничего страшного. Ничего…

Наконец раны были перевязаны. Аспирант повёл плечом раз-другой, но импровизированные бинты тест выдержали. Не расползлись.

– Ловко ты, – похвалил Бранов.

– Спасибо передачам про выживание, – отшутилась я неловко и стиснула аспирантский смартфон, надеясь скрыть дрожь, что до сих пор била тело. – Вы бы поменьше двигались, Ян Викторыч. Долго заживать будет. Кошачье… оно всегда так.

– Ничего, – наверное, в сотый раз повторил Бранов и подозрительно скривил губы. – До свадьбы заживёт.

Не успела я налюбоваться улыбкой аспиранта, а блондинистая бестия явила себя в лике луны. Невзначай напомнила о себе. Знай я на все сто, что в тот злополучный вечер Бранище видел меня на парковке, то заподозрила бы, что он нарочно сейчас про свадьбу сказал. Мол, ты уясни, Мика, всё, что происходит здесь, здесь же и останется.

Битвы, перевязки, случайные касания и улыбки для реала равны нулю. Значит, не стоит даже в тайне питать несбыточных надежд.

Что ж, наверное, это правильно. Уж лучше так.

Я поджала губы и отвернулась. Упёрлась невидящим взглядом в связанную на земле зверюгу. 

В серебре лунных бликов, так напоминающих удушающие локоны Брановской бестии, кошкот больше не рычал и не дёргался. Лишь изредка жалобно мяукал, будто звал на помощь, но на удачу уже не рассчитывал.

– Что с ним-то делать будем?

– Не знаю, – отозвался Бранов. – Но оставлять так нельзя.

Аспирант поднялся на ноги и, придерживая плечо, сделал пару шагов к шерстяному комку. Склонился над ним, а я решительно кивнула.

Бранище прав. Если оставим кота, его рано или поздно найдут сородичи. Тогда мы и по болоту не убежим. Значит, придётся решать: или мы, или…

Жалобный плач, тот самый, что мы приняли за зов Оксаны, оборвал череду вызывающих дрожь мыслей.

– Пощадите! Не губите! – и снова стон, так похожий на человеческий. И если шерстяное тельце на земле в ту секунду внезапно обрело дар речи, то я оного в одночасье лишилась.

– Ты не говорила, что кошкоты умеют говорить, – попенял Бранов и мигом отступил от зверя.

Кот сразу прекратил молить о пощаде и просто горестно хныкал. Я развела руками.

– Так я и… Ян Викторович, я и сама не знала!