Преступление и наказание Ф.М. Достоевского

Глава пятая. Революция кровавая и неумолимая...

Взволновался Париж беспокойный,

Наступили февральские дни...

Н е к р а с о в

В начале 1848 года страны Европы захлестнула волна революционных выступлений, охвативших огромную территорию от Парижа до Будапешта и от Берлина до Палермо. Непосредственным толчком послужил кризис перепроизводства товаров 1847 года, охвативший большинство промышленных стран. Сложное экономическое положение усугублялось неурожаем картофеля и хлеба в 1845-1846 годах.

Тяжелейший экономический кризис перерос в политический: им были охвачены Франция, Германия, Австрия, Венгрия, Италия. Почти одновременно с революционными событиями в городах начались революционные выступления крестьян. Наибольший размах они получили в южной и юго-западной Германии. Движением была затронута и Пруссия. В Венгрии нижняя палата Государственного собрания приняла обращение к императору Австро-Венгрии с требованием создания независимого венгерского правительства, введения конституции и установления гражданских свобод. Восстание в Палермо положило начало Итальянской революции. Во Франции произошла третья буржуазная революция завершившаяся свержением Орлеанской династии и провозглашением Второй республики.

Первые вести о начале революции в Париже достигли Петербурга 20-го февраля, в пятницу на масленице. В дневнике сына императора, Великого князя Константина Николаевича сделаны следующие записи:

«20 февраля. <...> Пришло известие во время бала, что по случаю предполагавшегося банкета оппозиционного в Париже, о котором толковали всю зиму, были в городе беспокойства. Народ атаковал камеру депутатов и уже делали завалы на улицах; но войско хорошо дралось и разогнало народ. Это было 10 (22) февраля. На другой день драка в улицах увеличилась и стала еще кровопролитнее. Тогда начальство Национальной гвардии собралось к королю и объявило ему, что оно не отвечает за верность гвардии, если министерство далее останется в Руках Гизо. Король согласился и г-ну Молле приказано образовать министерство. <...>

24 февраля. В Париже волнения продолжаются и усиливаются. Повсюду баррикады, дерутся везде и кровь льется. Национальная гвардия и народ не желает слышать о министерстве Молле. <...>

— 7 часов вечера. Все кончено! — король отрекся, герцогиня Орлеанская объявлена регентом, Одиллон Борро — Президент Государственного совета. <...>

Что же будет теперь, это один Бог знает, но для нас на горизонте видна одна кровь. ПапА послал меня, чтобы прочитать эту депешу МамА. Она тоже испугалась. Вот доказательство, что то, что не от Бога, то стоять не может. — Людвиг Филипп взошел посредством революции на трон, обагренный кровию, держался на нем 18 лет, так что все чуть-чуть что не на коленях перед ним стояли и думали, что он силен и тверд; и вот 2 дней достаточно, и он опять ничто!... Господи храни Русь Святую, дабы она всегда оставалась тебе верной!»

Известия об обострении политического положения во Франции поступали в Зимний дворец непрерывно с 20-го февраля, но никакого официального сообщения правительства или откликов на них в русских газетах до 25-го числа не было. Крупнейшая политическая новость, таким образом, до 25-го февраля была известна сравнительно узкому кругу лиц даже в Петербурге. А до этого о ней сообщалось по секрету, при соблюдении большой осторожности.

Писатель и журналист, постоянный сотрудник «Исторического вестника» В. Р. Зотов писал по этому поводу:

«У нас провозглашение республики в Париже произвело ошеломляющее действие, выразившееся, конечно, прежде всего в самых странных мерах. Газеты наши, имевшие право говорить о политике, несколько дней не сообщали ничего о происшествиях в Париже. В Петербурге о них узнали, однако, раньше получения немецких газет. Мне сообщил об этом в театре М. Невахович, имевший возможность раньше узнать эту новость от своего брата фактотума В. Ф. Адлерберга. Когда уже пришли из-за границы и печатные издания, я вздумал также в театре обратиться с вопросом об них к моему близкому соседу по креслам — полицмейстеру Трубачееву, очень любезному и обязательному, всегда чрезвычайно внимательно относившемуся к журналистам и театралам. Подойдя к нему в антракте, я сказал ему совершенно спокойно, никак не воображая, что мои слова произведут сильное впечатление. "А каковы французы-то! Что они натворили!" Трубачеев заметно изменился в лице и отвечал почти шепотом: "Прошу вас не говорить об этом ни слова ни мне, ни кому-либо из ваших знакомых, в которых вы не уверены, а тем более — лицам посторонним. Полиция имеет приказание сообщать в Третье отделение о тех, кто будет разговаривать о революции. Велено даже брать тех, кто будет рассказывать подробности. Мне, как вашему хорошему знакомому, неприятно было бы отнести вас к числу лиц, распространяющих дурные слухи» (Зотов В. Р. Из воспоминаний, «Исторический вестник», 1890, Т. 40).

«Февральские дни, — отмечает в своей книге М. К. Лемке, — широкой волной прошедшие по Европе, были тем моментом, который совершенно ясно определил дальнейшее направление внутренней русской политики. Растерявшееся русское самодержавие поспешило так законопатить отечественную храмину, чтобы в нее не проходило ни струйки свежего воздуха, ни луча солнечного света... “Пока я жив—-революция меня не одолеет сказал Николай и, отдать ему справедливость, постарался сдержать свое слово. Когда ему указывали, что прусский способ — вызывать отвращение к революции — лучше его подавления, Николай ответил: “Но моя система все же лучше... » (Лемке М.К. Николаевские жандармы и литература 1826-1855 гг. : По подл. делам Третьего отд. Собств. е. и. вел. Канцелярии, Спб.: изд. С.В. Бунина, 1909 ).