Преступление и наказание Ф.М. Достоевского

Глава седьмая. «Заговор идей»

Многие обстоятельства совершенно ускользнули;

целый заговор пропал.

Д о с т о е в с к и й

«Заговор идей» — так была определена Следственной комиссией деятельность членов кружка Петрашевского, потому как в отличие от заговора декабристов, т. н. «заговор петрашевцев» ни в каких революционных действиях не выразился.

Петрашевцы не были объединены внешней организацией — даже слово «кружок», часто применяемое к ним, не соответствовало бесформенному, в сущности, общению их друг с другом; они не были объединены также и сколько-нибудь определенными намерениями и целями; у них не было, наконец, общей социалистической платформы. На вечерах, которые стали проводится регулярно с осени 1848 года, обсуждались лишь социальные проблемы. Ястрежембский изложил в пять-шесть сеансов главные начала политической экономии; Толль — «О происхождении религиозно­ного чувства», Львов — «О связи между наукой и промышленностью», «Об энциклопедическом и специальном образовании» и т. п.

В декабре 1848 года петрашевцы приступили к обсуждению программы будущего тайного общества. Момбелли полагал, что его целью должно быть руководство общественным мнением. Не отвергая этого предложения, Петрашевский выдвигал в качестве главнейшей задачи тайного общества разработку вопросов, «относящихся до политического устройства государства и общественного быта...» Спешнев, человек с широким политическим кругозором, воспринявший идеи домарксового коммунизма, был убежденным сторонником крестьянской революции и связывал создание тайного общества с задачей непосредственной организации восстания.

Однако, сочтя идею создания тайной революционной организации пока несвоевременной, петрашевцы сосредоточили усилия на пропаганде, придавая первостепенное значение изданию и распространению антиправительственной литературы. Для этой цели Н. П. Григорьевым была специально написана «Солдатская беседа», готовился перевод из сочинений французского социалиста Ламеннэ, П. Н. Филиппов работал над агитационным произведением «Десять заповедей».

Как отмечал в своих записках барон М.А. Корф, занимавший высокие посты в николаевской администрации, «в высших сферах вскоре убедились, что дело петрашевцев отнюдь не имело ни такой важности, ни такого развития, какие в начале придали ему городские слухи... и действительно дальше невинного «заговора идей» дело не шло».

Спустя двадцать пять лет Ф.М. Достоевский писал:

«Наши юные люди наших интеллигентных сословий, развитые в семействах своих, в которых всего чаще встречаете теперь недовольство, нетерпение, грубость невежества (несмотря на интеллигентность классов) и где почти повсеместно настоящее образование заменяется лишь нахальным отрицанием с чужого голоса; где материальные побуждения господствуют над всякой высшей идеей; где дети воспитываются без почвы, вне естественной правды, в неуважении или в равнодушии к отечеству и в насмешливом презрении к народу, так особенно распространяющемся в последнее время, — тут ли, из этого ли родника наши юные люди почерпнут правду и безошибочность направления своих первых шагов в жизни? Вот где начало зла: в предании, в преемстве идей, в вековом национальном подавлении в себе всякой независимости мысли, в понятии о сане европейца под непременным условием неуважения к самому себе как к русскому человеку! <...>

Все эти убеждения о безнравственности самых оснований (христианских) современного общества, о безнравственности религии, семейства; о безнравственности права собственности; все эти идеи об уничтожении национальностей во имя всеобщего братства людей, о презрении к отечеству, как к тормозу во всеобщем развитии, и проч. и проч.— все это были такие влияния, которых мы преодолеть не могли и которые захватывали, напротив, наши сердца и умы во имя какого-то великодушия. Во всяком случае тема казалась величавою и стоявшею далеко выше уровня тогдашних господствовавших понятий — а это-то и соблазняло. Те из нас, то есть не то что из одних петрашевцев, а вообще из всех тогда зараженных, но которые отвергли впоследствии весь этот мечтательный бред радикально, весь этот мрак и ужас, готовимый человечеству в виде обновления и воскресения его, — те из нас тогда еще не знали причин болезни своей, а потому и не могли еще с нею бороться» (Ф.М. Достоевский. «Дневник писателя» за 1873 год).

Чиновник по особым поручениям Министерства внутренних дел Иван Петрович Липранди так характеризует настроение петрашевцев в своей докладной записке: «В большинстве молодых людей очевидно какое-то радикальное ожесточение против существующего порядка вещей, без всяких личных причин, единственно по увлечению "мечтательными утопиями", которые господствуют в Западной Европе и до сих пор беспрепятственно проникали к нам путем литературы и даже самого училищного преподавания. Слепо предаваясь этим утопиям, они воображают себя призванными переродить всю общественную жизнь, переделать все человечество и готовы быть апостолами и мучениками этого несчастного самообольщения. От таких людей можно всего ожидать. Они не остановились ни на чем, не затруднялись бы ничем, ибо, по их понятиям, они действуют не для себя, а для блага всего рода человеческого, не для настоящей только минуты, а для вечности».

Осенью 1848 года года Липранди получает приказ министра внутренних дел внедрить своего агента в это «разговорное общество». Почти четыре месяца подбирал Липранди кандидата. Нужен был молодой человек с незапятнанной репутацией, образованный, знакомый с модными политическими течениями, которого петрашевцы приняли бы как своего.

И такой человек нашелся. В поле зрения Липранди попадает 24 -х летний студент 1-го курса филологического факультета Петербургского университета Петр Антонелли. Во время вербовочной беседы он дает согласие на сотрудничество. По протекции его устраивают на работу в Министерство иностранных дел чиновником 14-го класса, где в то время служит Петрашевский. Антонелли, которого Липранди ни разу не называет по имени, а нарекает «Агент 1-й», без особого труда знакомится с «Известным лицом».