Преступление и наказание Ф.М. Достоевского

Глава одиннадцатая. Каторга

... Мне тогда судьба помогла, меня спасла каторга ...

совсем новым человеком сделался.

Д о с т о е в с к и й

24 -го декабря 1849 года, в Рождественский сочельник, Достоевскому перед отправкой на каторгу было разрешено свидание с братом Михаилом и другом— Александром Милюковым.

По воспоминаниям Милюкова свидание продолжается более получаса: « Мы поехали в крепость, прямо к известному уже нам плац-майору М<айдел>ю, через которого надеялись получить разрешение на свидание. Это был человек в высокой степени доброжелательный. Он подтвердил, что действительно в этот вечер отправляют в Омск Достоевского и Дурова, но видеться с уезжающими, кроме близких родственников, нельзя без разрешения коменданта. Это сначала меня очень огорчило, но, зная доброе сердце и снисходительность генерала Набокова, я решился обратиться к нему лично за позволением проститься с друзьями. И я не ошибся в своей надежде: комендант разрешил и мне видеться с Ф. М. Достоевским и Дуровым.

Фото: А. П. Милюков

Нас провели в какую-то большую комнату, в нижнем этаже комендантского дома. Давно уже был вечер, и она освещалась одною лампою. Мы ждали довольно долго, так что крепостные куранты раза два успели проиграть четверть на своих разнотонных колокольчиках. Но вот дверь отворилась, за нею брякнули приклады ружей, и в сопровождении офицера вошли Ф. М. Достоевский и С. Ф. Дуров. Горячо пожали мы друг другу руки. Несмотря на восьмимесячное заключение в казематах, они почти не переменились: то же серьезное спокойствие на лице одного, та же приветливая улыбка у другого. Оба уже одеты были в дорожное арестантское платье — в полушубках и валенках. <...> На вопросы о том, каково было содержание в крепости, Достоевский и Дуров с особенной теплотою отозвались о коменданте, который постоянно заботился о них и облегчал, чем только мог, их положение. Ни малейшей жалобы не высказали ни тот, ни другой на строгость суда или суровость приговора. Перспектива каторжной жизни не страшила их, и, конечно, в это время они не предчувствовали, как она отзовется на их здоровье. <...>

Фото: С. Ф. Дуров

Когда Федор Михайлович начал говорить с братом о семейных делах, Дуров рассказывал мне, как он мало-помалу свыкся с казематом, особенно с того времени, когда им стали присылать книги и журналы. <...> Передавая мне небольшой листок почтовой бумаги, он сказал: «Это мои последние стихи... на днях написал в каземате... возьмите на память... может, когда-нибудь напечатаете». Вот это прекрасное стихотворение:

Когда пустынник Иоанн,

Окрепнув сердцем в жизни строгой,

Пришел крестить на Иордан

Во имя истинного Бога,

Народ толпой со всех сторон

Бежал, ища с пророком встречи,

И был глубоко поражен

Святою жизнию Предтечи.

Он тяжкий пояс надевал,

Во власяницу облекался,

Под изголовье камень клал,

Одной акридою питался...

И фарисеи, для того

Чтоб потушить восторг народный,

Твердили всюду про него

С усмешкой дерзкой и холодной:

«Не верьте! видано ль вовек

Чтоб кто-нибудь, как он, постился?

Нет, это лживый человек,

В нем бес лукавый поселился!»

Но вот Крестителю вослед

Явился к людям Сам Мессия,

Обетованный много лет

Через пророчества святые.

Сойдя с небес спасти людей,

К заветной цели шел Он прямо,

Во лжи корил учителей

И выгнал торжников из храма.

<...>

«Смотря на прощанье братьев Достоевских, всякий заметил бы, что из них страдает более тот, который остается на свободе в Петербурге, а не тот, кому сейчас предстоит ехать в Сибирь на каторгу. В глазах старшего брата стояли слезы, губы его дрожали, а Федор Михайлович был спокоен и утешал его.

— Перестань же, брат, — говорил он, — ты знаешь меня, не в гроб же я уйду, не в могилу провожаешь, — и в каторге не звери, а люди, может, еще и лучше меня, может, достойнее меня... Да мы еще увидимся, я надеюсь на это, — я даже не сомневаюсь, что увидимся... А вы пишите, да, когда обживусь — книг присылайте, я напишу каких; ведь читать можно будет... А выйду из каторги — писать начну. В эти месяцы я много пережил, в себе-то самом много пережил, а там впереди-то что увижу и переживу, — будет о чем писать...

Можно было подумать, что этот человек смотрел на свою будущую каторгу, точно на какую-нибудь поездку за границу, где ему предстоит любоваться красотами природы и памятниками искусства и знакомиться с новыми, привлекательными людьми, при полной свободе и со всеми средствами и удобствами путешественника» (Литературные встречи и знакомства А. Милюкова. С-Петербург. Изд. А.С. Суворина, 1890).

Согласно предписанию коменданта Петропавловской крепости: «Преступников Дурова, Достоевского и Ястржембского, назначенных к отправлению сего числа вечером в Тобольск, закованными, выдать их назначенному для сопровождения поручику фельдъегерского корпуса Прокофьеву и из списков об арестованных по равелину исключить».

Рапорт коменданта Петропавловской крепости генерал-адъютанта И.А. Набокова военному министру, председателю Госсовета и Комитета министров, Светлейшему князю А. И. Чернышеву: «Сего числа вечером отправлены: Дуров, Достоевский и Ястржембский — в Тобольск, закованные, с поручиком фельдъегерского корпуса Прокофьевым при трех жандармах».

Позже, в своем первом подробном письме к брату Михаилу от 22 февраля 1854 года, Достоевский вспоминал: «Помнишь ли, как мы расстались с тобой, милый мой, дорогой, возлюбленный мой? Только что ты оставил меня, нас повели, троих: Дурова, Ястржембского и меня, заковывать. Ровно в 12 часов, то есть ровно в рождество, я первый раз надел кандалы. В них было фунтов 40 и ходить чрезвычайно неудобно. Затем нас посадили в открытые сани, каждого особо, с жандармом, и на 4-х санях, фельдъегерь впереди, мы отправились из Петербурга. У меня было тяжело на сердце и как-то смутно, неопределенно от многих разнообразных ощущений. Сердце жило какой-то суетой и потому ныло и тосковало глухо. Но свежий воздух оживлял меня, и так как обыкновенно перед каждым новым шагом в жизни чувствуешь какую-то живость и бодрость, то я в сущности был очень спокоен и пристально глядел на Петербург, проезжая мимо празднично освещенных домов и прощаясь с каждым домом в особенности».