Преступление любви

Глава 1. Скрипка

Мультипликационная студия «Дивери» постепенно оживала.

Ронихига Майски зашла в репетиционный зал, когда уборщица, напевая под нос незамысловатую песенку, бережно протирала тяжеловесные музыкальные инструменты.

– Доброе утро, Вуд! – махнула свободной рукой девушка.

– Доброе-доброе, Рони, – прервалась та, глянув сначала на большие настенные часы, затем на неё. – Снова пришла за час до начала... И чего это тебе не спится, а?

Майски пожала плечами и лёгкой походкой подошла к своему месту. Футляр глухо стукнул о деревянный пол, а большая потёртая сумка с измятыми и помеченными карандашом нотными листами опёрлась о спинку стульчика.

– Другие, вон, наоборот опаздывать любят, спать хотят, – продолжала уборщица, – а ты приходишь рано, уходишь поздно и всегда бодрее всех! В чём же твой секрет, а, Рони?

– Секрета нет, я всего-навсего люблю свою работу!

Светлое лицо осветила привычная улыбка – лёгкая, с примесью чего-то детского, что никак не желало исчезать даже в двадцать девять. Вуд с приподнятыми уголками губ качнула головой и направилась к двери, у которой наготове стояли ведро со шваброй.

– Поражаюсь я тебе! Дай Бог сиять будешь долго... – прежде чем уйти, сказала она. – Ладно, покидаю твою творческую обитель, дорогая! Репетируй!

– И тебе успехов, Вуд!

Ронихига ей помахала и в нетерпении открыла футляр: скрипка лежала на бархатной бордовой подушке, словно спящая принцесса. Она бережно достала инструмент, проверила струны, подтянула колки, хорошенько наканифолила смычок и аккуратно расположила на пюпитре ноты (хотя в них она не нуждалась, ибо всегда заучивала партии наизусть). На выдохе смежив веки, она зажала скрипку между подбородком и ключицей.

Первый звук родился не сразу, – смычок замер в миллиметре от струны, колеблясь, стоит ли нарушать воцарившуюся тишину или нет, однако после – лёгкое касание, – и зал заполонило долгое, тягучее, как мёд, «ля». Скрипка отозвалась бархатисто, с лёгкой хрипотцой, которую Рони любила больше всего на свете. Было в этом звуке что-то человеческое – что-то усталое и столь нежное одновременно. Смычок устремился вверх, – струны затрепетали. Аккорды сменялись, выстраиваясь в целостную мелодию, которую она сочинила этой бессонной ночью, пока рассматривала серебро луж и своё тусклое отражение в окне.

Волосы её отливали оттенком, который художники назвали бы «натуральным золотом». Она не пользовалась ни бигуди, ни плойкой, – густые локоны сами по себе к концам закручивались и при каждом движении головы подпрыгивали. Розоватое лицо было округлым, с заострённым подбородком и аккуратненьким носиком, на правом верхнем веке чернела родинка. Но самым главным в её образе несомненно были большие фиолетовые глаза – как два аметиста, завораживающие своим блеском.

А скрипка продолжала петь, и, казалось, ей начинал подпевать сам зал: его высокие потолки и деревянные панели брали низкие ноты, лампы, стулья, пюпитры и молчавшие инструменты – высокие. Сама же Рони находилась уже не в студии, не в репетиционном зале, а где-то далеко-далеко – в чудном мире, где не было ни скоротечности времени, ни обязанностей, лишь сладострастные мечтания и долгожданное счастье.

Она представляла себе его – того, кто пока существовал лишь в переливах тонких струн и её красочном воображении. Он не обязательно должен быть модельно красивым, нет. Главное, чтобы смотрел не на её фигуру, не на лицо, а в глаза и видел там что-то своё, родное, близкое; чтобы слушал, как она играет, и понимал то, что она не могла высказать словами; чтобы с ним было тепло и безопасно. Рони мечтала о том, кто не станет её перебивать, кто заметит, когда ей грустно ещё до того, как она сама это осознает, кто сможет разделить с ней счастье тишины и истинной, вечной, верной любви. Ей хотелось, чтобы её любили не за удобство, не за покладистый нрав, не за тело, а просто за то, что она – Ронихига, девушка со своими странностями, комплексами, страхами и привычками.

Она помногу раз перечитывала старые романы, где он говорил ей: «Я люблю тебя такой, какая ты есть», и каждый раз верила в то, что это – реальность, что так может быть. Она никогда не отрекалась от надежд и мечтаний, даже когда более приземлённые и циничные подруги лаково посмеивались над ней, говоря: «Рони, это всё – сказки».

«Нет, – думала Ронихига. – Не может быть, чтобы любовь существовала лишь на бумаге! Значит, она просто ещё не пришла. Значит, нужно ждать. И действовать. Да, действовать!»

– Браво! – внезапно раздался мелодичный баритон.

Рони вздрогнула, – смычок дёрнулся, издав короткий визгливый звук, будто сам инструмент возмутился внезапному вторжению.

В проёме дверей стояли трубачи Пётр и Мария Радовы – чрезмерно похожие друг на друга брат с сестрой: оба брюнеты с волосами-лентами до плеч, оба с линиями тату на светлых лицах (у Марии линии шли от нижних век до подбородка, а у Петра – от лба до верхних век и от нижней губы до подбородка) и оба весьма недурной наружности. Однако у них разнились глаза: у женщины они сияли рубином, у мужчины – изумрудом. Пётр был привычно одет в клетчатый бирюзовый фрак с белыми лацканами и красным галстуком, Мария – в строгий чёрный костюм и юбку карандаш. В руках у них были футляры с трубами.

– Вы меня напугали! – выдохнула Ронихига, опуская скрипку.

– Браво! – повторил Пётр, зааплодировав. – Это было merveilleux (фр.: чудесно)! Ты сама это сочинила или?..