Превосходство

Глава 1. Печать молчания.

ПРОЛОГ.

Белизна. Первым, что вернулось ко мне после долгого, проваливающегося в бездну беспамятства, была ослепительная, агрессивная, стерильная белизна. От неё немилосердно резало глаза, а веки казались свинцовыми, склеенными сухими корками. Эта белизна была чужой, искусственной. Она не имела ничего общего с тем темным, маслянистым, удушливым маревом Гнезда, которое, казалось, навсегда въелось под мою кожу.

Я глубоко вздохнул, и легкие обожгло до боли. Но это был не трупный, приторно-сладкий воздух подземных коллекторов. Пахло спиртом, въедливой хлоркой, кварцем и свежевыстиранным, жестким от крахмала постельным бельем. Запахами цивилизации. Запахами, которые нормальные люди привыкли ассоциировать с безопасностью.

Я лежал на узкой койке в городской больнице №3, на четвертом этаже, в палате для «тяжелых». Сюда нас с Костей доставил случайный водитель попутного грузовика. Как нам потом рассказали, он подобрал нас у самой границы Зоны — двух грязных, оборванных, полубезумных призраков, бредущих вдоль обочины в предрассветном тумане. Я помнил этот момент смутно: фары, бьющие в лицо, тяжелый запах дизеля и то, как сильно я цеплялся за плечо Кости.

Официальный медицинский диагноз в моей белой пластиковой карте, висевшей на спинке кровати, гласил: «Крайнее истощение, сильное обезвоживание, реактивный психоз на фоне перенесенного сверхсильного стресса». Врачи, чинно расхаживавшие по палате во время утренних обходов, лишь сокрушенно качали головами. Разглядывая наши анализы и показатели крови, они искренне удивлялись, как мы вообще выжили, проведя столько времени в заброшенных шахтах без еды и чистой воды. Они списывали всё на чудо и крепкую молодость.

Если бы они только знали, какая бездна смотрела на нас из той темноты. Если бы они знали, что именно удержало в нас жизнь.

Следователи в серой форме приходили трижды. Они садились на скрипучие стулья возле моей койки, доставали казенные папки и задавали вопросы — скучные, сухие, протокольные. Их интересовали факты, даты, хронология.
— Где остальные двое? — спрашивал один из них, устало потирая переносицу. — Димитрий Попов? Сергей Волков? Где ваши товарищи, Артём?

— Не знаю, — ответил я тогда в сотый, наверное, раз, мертвым взглядом уставившись в растрескавшуюся побелку потолка. Голос был чужим, надтреснутым, словно шелест сухой листвы. — Мы разделились. Был обвал в главном коллекторе. Темнота, паника… Мы просто потерялись. Мы с Костей ползли на свет. Остальных я больше не видел.

Это была ложь. Чистая, выверенная, стерильная ложь, похожая на этот белый бинт, стягивающий мою изрезанную руку. Но правда… правда просто не поместилась бы ни в один официальный протокол. Она разорвала бы их аккуратные бланки, она свела бы этих сытых, пахнущих дешевым табаком следователей с ума. Как рассказать им про Сердце? Про черные нити? Про то, во что превратился Димон? Я молчал, стискивая зубы до крошева.

Костю держали отдельно, в соседнем крыле, в закрытом боксе. Медсестры шептались, что его состояние гораздо хуже: он почти всё время молчал, отказывался от еды и часами смотрел в одну точку на стене, не моргая. Но его анализы приводили врачей в суеверный восторг. На консилиумах они с удивлением отмечали феноменальную, почти противоестественную скорость регенерации тканей. Рана на его шее — глубокий, рваный след туда, куда в пещере попал черный яд Гнезда — затягивалась прямо на глазах. Через неделю там не осталось даже рубца, только аккуратная, идеально ровная розовая полоска новой кожи.
— Поразительная витальность, уникальный иммунный ответ! — с гордостью говорил главврач, демонстрируя Костю студентам-практикантам.

Я же, слушая эти разговоры через приоткрытую дверь палаты, чувствовал, как внутри меня всё леденеет. Это не была витальность. Это была адаптация. Инородный организм внутри него перестраивал носителя, залечивал повреждения, делал его структуру идеальной. Но тогда, в залитой солнцем больничной палате, под монотонный шум капельницы, я еще отчаянно, как безумец, цеплялся за надежду. Я пытался убедить себя, что ошибаюсь. Что финальный взрыв и огонь Гнезда выжгли всю заразу, очистив нас. Что Костя — это просто мой спасенный друг.

Через две недели кошмар под названием «госпитализация» закончился. Нас выписали.

Моя старая квартира встретила меня привычным, до боли знакомым запахом: смесью домашней пыли, старых книг и маминых лавандовых духов. Самый обычный, типовой дом. Третий этаж пятиэтажки, потертый, местами вздувшийся линолеум в прихожей, выцветшие обои в мелкий цветочек, которые мы клеили еще вместе с отцом. Мир, который я знал каждую секунду своей сознательной жизни. Но теперь, переступив порог, я ощутил странную, липкую фальшь. Всё вокруг казалось мне чужим, бутафорским. Словно я зашел за кулисы театра, где декорации сделаны из крашеного картона, а за ними — лишь пустота и мрак.

Мама. Она изменилась сильнее всего. За те три бесконечные недели, что я числился пропавшим без вести и востанавливался в больнице, она постарела на добрых десять лет. Когда я зашел в коридор, она не закричала, не бросилась мне на шею с рыданиями. Она просто застыла у стены, прижав исхудавшие ладони к губам, и беззвучно, страшно плакала. Её хрупкие плечи вздрагивали под старым вязаным кардиганом, и я с ужасом заметил, какими тонкими, почти прозрачными стали её руки.

— Тёмочка… — прошептала она наконец. Её пальцы коснулись моей щеки — дрожащие, теплые, живые. Она словно проверяла, настоящий ли я, не соткался ли из вечерних теней, не галлюцинация ли от горя. — Сынок… Наконец-то тебя выписали. Господи, ты вернулся. Живой. Живой…