Прежде чем всё исчезнет

Глава 40

Эфир вышел в 08:00.

Платформа зависла через пятнадцать минут от количества просмотров.

СМИ подхватили волну.

А затем — началось.

Они разделились.

Часть страны — на ногах:

«Она смелая.»

«Они настоящие.»

«Это голос поколения.»

А другая — со злобой:

«Слишком поздно она говорит.»

«Просто пиар. Фальшивка.»

«Захаровы всегда были опасны.»

Максим смотрел на экран. Молча.

Лента сообщений — взрывалась.

Алина стояла у окна.

Она не радовалась.

Она знала: правда — не триумф.

Это начало новой войны.

— Тебя боятся, — тихо сказал он. — Это видно.

— Я не хочу, чтобы меня боялись, — ответила она. — Я просто больше не хочу быть удобной.

Днём пришёл звонок.

— Не бери, — сказал Максим.

Но Алина подняла трубку.

Молчание на линии.

Потом — голос. Глухой. Знакомый.

— Ты снова стала видимой. Я ведь просил — молчи. Живи тихо. Я даже дал тебе шанс.

— Ты… — Алина сжала телефон. — Ты мёртв.

— Нет. Я просто сменил маску. А ты сняла свою.

— Что тебе нужно?

— Ничего. Просто передай Максиму: у него сутки. Или он исчезает. Или ты.

Сигнал пропал.

Максим стоял рядом.

Он понял по лицу Алины. По тому, как она вдруг перестала дышать.

— Он?

Она кивнула.

— Он жив. И теперь он играет без масок.

Вечером в их двери никто не постучал.

Дверь просто открылась.

И в прихожую вошёл он.

Л.В.Г.

Живой. Спокойный. В костюме, будто с переговоров.

На лице — та же улыбка, от которой когда-то кровь стыла в жилах.

Максим шагнул вперёд, но он поднял руку.

— Спокойно. Я не пришёл убивать. Пока.

— Чего ты хочешь?

Он посмотрел на Алину.

Долго.

Жутко внимательно.

— Слова. Всего одного. Отказа.

Ты выходишь завтра в эфир — и говоришь, что соврала. Что тебя заставили. Что это был шантаж. Что ты… сломалась.

Максим шагнул ближе:

— Она не скажет. Ни слова.

Л.В.Г. усмехнулся.

— Тогда…

Он достал фото.

Максим. На крыше.

Алина. На рынке.

И кто-то третий — мать Алины.

— Тогда она умрёт. Через сорок восемь часов.

Если ты не откажешься от своей правды.

Он ушёл, оставив за собой вакуум.

Максим схватился за голову.

— Нет. Мы не пойдём на это.

Алина стояла. Как вырезанная из камня.

— Он убьёт её, Макс. Он никогда не блефует.

— Значит, ты хочешь отступить?

Она не ответила.

Он подошёл. Взял за руки.

— Мы потеряли слишком много. Но если ты уступишь сейчас — ты потеряешь себя.

И тогда она, впервые за всё время, расплакалась.

Не от страха. А от того, что впервые — не знала, что выбрать.

После того как дверь захлопнулась, Алина просто стояла.

Ровно. Без слов.

Слёзы стекали по щекам — она не вытирала.

Максим ходил по комнате, как зверь.

Каждый шаг — как удар.

Он был готов бежать, стрелять, кричать.

Но знал — это не его бой.

Это был её бой.

Ночью Алина написала сообщение.

Глебу.

Тому, кто исчез, но не сгорел.

«Он вернулся. Угроза — мама. У нас 48 часов. Мне нужен план. Без крови. Или хотя бы — без моей.»

Ответ пришёл через полчаса.

Короткий.

«Я уже рядом. Готовь всё, как будто сдаёшься. Я сделаю остальное. Но ты должна быть убедительной.»

Утром Алина вышла в сеть.

Записала видео. Одной фразой.

— «Сегодня в 21:00 — мой последний эфир. Больше я не буду говорить. Ни о чём.»

Комментарии взорвались.

Тысячи. Сотни тысяч.

«Сломалась.»

«Поняли, где её болит.»

«Продалась.»

Максим хотел всё выключить.

— Не смотри, — сказал он.

Она кивнула.

Но в глазах — было другое.

Она знала, что делает.

До 21:00 оставалось 3 часа.

Глеб прислал карту.

Схема — старая подстанция за городом.

Там Л.В.Г. держал «заложников», которых не собирался отпускать.

Глеб устроил диверсию: прослушку, камеры, сенсоры движения.

План был такой:

Алина «отказывается» в прямом эфире.

Л.В.Г. выходит из укрытия.

Глеб получает лицо, координаты, импульс.

Арест.

Мгновенно.

— А если не сработает? — спросил Максим.

— Тогда ты заберёшь маму и уйдёшь. А я… дойду до конца.

Он сжал её за плечи:

— Не говори так. Не «дойду». А вернусь. С тобой.

21:00.

Открылась камера.

Алина сидела перед экраном. Без макияжа. Без защиты.

Она начала:

— «Меня зовут Алина Сорокина. И это моё последнее публичное заявление. Вы ждали, что я скажу, что ошиблась. Что меня заставили. Что всё, что вы слышали — выдумка. И вы дождались. Я говорю: да…»

Пауза.

Максим застыл.

— «…меня действительно заставили. Годы молчания. Страх. Шантаж. Мне угрожали — и до сих пор угрожают. Но не сказать правду — хуже.

Потому что если я промолчу — погибнут те, кто будут после меня.