Презумпция несчастья

Глава II

Боинг 737 плавно рассекает небо своими тридцати пятиметровыми крыльями. Смотря в иллюминатор, я вижу левый двигатель и бесконечную небесную гладь, игриво ласкающуюся под желтым исполином. Внизу упругие хлопковые облака, словно молодецкие женские окружности, которые кажутся настолько эластичными, что при снижении создается впечатление, будто самолет не пройдет сквозь эти плотные бугристые скопления, а отпружинит вверх и отправится покорять открытый космос. Я на секунду затаил дыхание, и самолет нырнул вниз, затолкав мои внутренние органы поближе к гортани. Боинг вклинился в облака и, слегка потрясываясь, опустился еще ближе к земле. Солнце не стало идти следом, и пасмурная чернота ударила по самолету.

Я почти вприпрыжку вылетел в зал ожидания. Почувствовал себя дома. Полезно иногда сменить обстановку, да и это время у Стива в командировке оказалось очень продуктивным. Однако дома ты чувствуешь себя в своей тарелке, властителем этой земли, несмотря на то, что таких властелинов бродит по городу еще пара-тройка миллионов. Я был доволен, улыбка невольно растянула мою физиономию. Помню, как сел в такси и направился прямиком в дом к отцу, где я теперь и жил. После смерти матери дом стал слишком большим для отца. Он, как это и принято, решил продать дом и переехать в квартирку. Естественно, я был против. И не из каких-то там сентиментальных соображений. Я представил себе, как придется собирать весь свой хлам и убедил отца не продавать дом, пообещав перебраться к нему из своей захудалой арендованной квартирки. Несмотря на убогость моего прошлого жилища, расставаться с ним было чрезвычайно тяжело. Пусть оно и не принадлежало мне, но я жил в нем, и оно было моим пристанищем. Я был в нем хозяином, а теперь приходилось возвращаться в костюм микро Джека и ощущать его страхи, чувства и воспоминания, повиноваться его желаниям и порывам прошлой жизни.

Мой отец всю свою жизнь проработал на заводе, собирал какую-то технику. Нельзя сказать, что он был со мной чересчур суров, скорее это можно было сказать о матери, но от него тоже доставалось. В детстве казалось, что наказания несправедливы и слишком жестоки, но взрослея, я недоумевал, как меня вообще из дома не выгнали. Когда именно между нами выросла стена непонимания и отчужденности, сказать уже практически невозможно. Наверное, она постепенно строилась по кирпичику с самого рождения.

Таксист остановился за один квартал от дома, сказав, что дальше он не поедет. Сказать, что я был удивлен, это значит - ничего не сказать. На мое вполне резонное возражение, таксист ответил весьма доходчиво:

«Там гигантская яма, до краев заполоненная водой.  Мой движок стоит дороже каких-то там двадцати баксов. Выметайся».

Вот что значит вернуться домой. Этот доброжелательный город просто исходит желчью, когда чувствует чью-то радость. Он сделает все, чтобы вставить тебе заточку под дых и стереть твою никчемную довольную ухмылку. Иначе и быть не может. Если обуздать эту волну серости, то из Вас выйдет достойный гражданин. Поскандалив еще пару минут и окончательно испортив себе настроение, я выбрался на улицу под все еще моросящий дождь. Демонстративно оставив дверь такси открытой как можно шире, я побрел в сторону дома. Добро пожаловать домой, засранец!