Презумпция несчастья

Глава Х

Ненавижу самолеты. Но если вдруг приспичит, то куда деваться, лучше уж самолет, чем трясущиеся в эпилептических припадках вагоны мерзкого поезда. Я всегда стараюсь попасть как можно ближе к иллюминатору. Нет, летать я не боюсь, по крайней мере, так я стараюсь думать. Я не размышляю о том, что меня обязательно ждет смерть и непременно мучительная, хотя в моем возрасте непроизвольно думаешь об этом постоянно. Не откажет ли почка, не отправится ли тромб в свободное плавание. В самолете мне не требуется бумажный пакет, чтобы родить свой престарелый завтрак. Хотя прелестные звуки, издаваемые соседом по «летающей подводной лодке» могли бы этому поспособствовать. Он страстно вцепился в этот бумажный мешок и весь полет нежно нашептывает ему африканские серенады. Зрелище весьма жалкое. По понятным причинам мне не довелось с ним познакомиться и узнать всю историю его жизни. К большому сожалению, я не услышу: где он учился, как его несправедливо доставал отец, как ему не разрешали купить Понтиак, как он уламывал одноклассницу на быстрый «перепих» и подобную бесполезную чушь. Вот так, бумажный пакет может избавить от притворства, показной лицемерной заинтересованности и от остатков пищи. Для собственного спокойствия и душевного равновесия мне всего лишь нужно смотреть в окошко. С машиной, кстати говоря, та же история. Не могу сидеть сзади, посередине или там, где я не могу наблюдать внешний мир. Хотя многие, да и я сам того же мнения, думают, что в таком возрасте смотреть уже некуда и пора бы не занимать чужие места возле иллюминаторов. Однако организму не прикажешь, он вынуждает глядеть наружу. Тем самым я продолжаю чувствовать себя частью внешнего мира. С самолетами в этом плане гораздо сложнее, ведь под тобой десять тысяч метров пространства. Намного сложнее ощущать единение с природой, когда под тобой бездна. Поэтому приходится пялиться в это маленькое окно, которое тонкой прозрачной материей отделяет всех нас от природных прикрас, которыми любопытно восхищаться лучше всего по одну сторону окна, где тепло, и стюардесса приносит стакан воды по волшебному взмаху твоей кисти.

В молодости я об этом, разумеется, не задумывался. Я думал лишь о цели. Я летел по работе, спешил, нервничал и размышлял о том, что за это время мог бы переделать неимоверное количество дел, а поездка отнимает у меня драгоценное время. Время – его всегда не хватает, его всегда мало, как и удовлетворенности. Научитесь радоваться мелочам – и вы счастливый сукин сын-неудачник.

Сейчас, прильнув к иллюминатору, я не ощущаю себя стариком, летящим в самолете по одному непременно важному делу, я будто сам несусь вперед вне времени и пространства в потоке безудержных мыслей и волнующих ожиданий. Я в центре событий и меня окружает чудовищная перейдолия облаков. Стоит только протянуть руку и можно почувствовать все это своей кожей. Мимо проплывают чудища самой уродливой и причудливой формы. Проносятся мимо фантасмагоричные образы облачных барханов или исполинских волн, которые вот-вот накроют тебя вместе с летающим механическим монстром, на спине которого ты несешься со скоростью восемьсот километров в час. Будь у меня хоть капелька таланта держать в руках кисть, то я осмелился бы изобразить это на холсте. Однако «макаронный монстр» решил все по-своему.

Я очнулся, когда стюардесса одернула меня за плечо и с натянутой улыбкой вежливо попросила поднять столик, ведь вся наша дружная компания собиралась снижаться. Мозг мгновенно рисует идиотские картинки, где самолет предстает в красочном образе в виде площадки для очередного мюзикла. Все пассажиры дружно улыбаются, двигаются в такт, стюардессы синхронно пляшут, а командир экипажа поет про снижение и последующее приземление в аэропорту. Спустя секунду я опомнился и неуклюже, как мне показалось, передвинул защелку, которая держит этот роскошный обеденный стол. Хорошо, что мой сосед так занят дыхательной гимнастикой, что не заметил этого. Терпеть не могу это чувство старческой никчемности. Когда на тебя косятся сочувствующие взгляды и рвутся помочь тебе в том, в чем ты не нуждаешься.  Мой взгляд остановился на собственной руке. Она не может быть моей, эта сморщенная противная кисть. Но когда рука послушно опустилась на колено, все сомнения рассеялись. Я не знал, чего мне ждать. Я не видел Майка, по меньшей мере, двадцать лет. Все трепетало внутри. Весь полет я старался не думать об этом, но теперь, когда я совсем близко волнение взяло свое. Я глубоко вдохнул и спокойно выдохнул, затем снова обратился за помощью к иллюминатору. Снаружи было темно, моросил дождь. Мы усердно пробирались сквозь плотную гущу облаков. Стекло стало мутным, и картину за окном мигом окутала дымка. Где-то в вдалеке сверкали молнии, от чего все это действо напоминало, быстро проносящиеся мимо тебя во мраке, выгоны метро. Я отвернулся, закрыл глаза и приготовился к посадке.

***

Какой-то паренек посадил меня на первый ряд. Он был очень похож на того, что встречал меня в аэропорту, а может это был тот же самый. Майк до сих пор не появился, и вокруг никого не было. Мне уже начало казаться, что все это ошибка и глупое недоразумение. Что кто-то решил подшутить надо мной. Это чувство сохранялось вплоть до начала церемонии. Зал очень быстро заполнился людьми. Заходили молодые и старики, интеллигентные на вид и неряхи, но их объединяла странная легкость. Они будто парили, их лица сияли. Толпа собралась приличная. Сзади еще толпились люди, которым не хватило сидячих мест. Я посмотрел по сторонам. Слева сидел мужчина среднего возраста с потрясающей осанкой. Он смотрел вперед, не отрываясь от сцены. Одет он был в строгом костюме, а руки были сложены на правом колене. Справа сидел молодой человек. Полная противоположность моему соседу слева в плане осанки. Парень скрючился похлеще моего. На шее висели наушники, на коленях ноутбук и блокнот, в зубах карандаш. Мы пересеклись взглядами, и он мне самодовольно подмигнул. Что это за церемония такая, что вообще тут происходит? Папа Римский будет танцевать чечетку? Я невольно бросил взгляд на свой костюм юрского периода. Я почувствовал неловкость, надо было купить новый. Но только я начал паниковать, как по залу пролетели аплодисменты. Не слишком ободряющие, но и не сказать, что жидкие. Это было как сухое приветственное рукопожатие: крепко, деловито, без лишней нежности. На сцену поднялся весьма бодрый старикашка. Он помахал залу. За его спиной на холсте возникла картинка. На ней были какие-то формулы и графики. Старикашка постучал по микрофону и заговорил торжественным тоном, слегка похрипывая: