Причины тебя ненавидеть

Глава 11. Падение в пропасть.

Уйдя пораньше с работы, я механически собиралась на встречу с отцом. Все эмоции выгорели. Я решила надеть самое нейтральное черное платье и в очередной раз проверила сумочку. Там, в бархатном чехольчике, лежал «подарок отцу» — роскошная ручка, которая должна была стать его палачом. И моим тоже.

В шесть вечера у моего подъезда, как и обещал отец, ждал чёрный Mercedes с затемнёнными стеклами. Шофёр молча открыл дверь. Дорога в родной город, который я поклялась никогда не посещать, заняла три часа. Я смотрела в окно на мелькающие огни дач и думала об абсурдности ситуации. Я возвращалась в логово человека, которого боялась и ненавидела, чтобы обмануть его, используя самое святое — память о матери. А всё ради того, чтобы услужить другому мужчине, который держал меня на коротком поводке страха и… чего-то ещё, чего я сама не могла объяснить.

Особняк отца не изменился. Тот же высокий забор, те же строгие линии, то же ощущение холодного, неприступного величия. Меня встретила немолодая, суровая экономка — новая. «Виктор Анатольевич ждёт вас в кабинете». Её взгляд скользнул по мне без интереса, как по детали интерьера.

Кабинет отца был таким, каким я его помнила с детства: тёмное дерево, тяжёлые шторы, кожаные кресла и гигантский письменный стол. И запах дорогих сигар, старой бумаги и безраздельной власти. Отец стоял у камина, в котором не тлели дрова, он был электрическим, как и всё здесь, подконтрольное и рассчитанное.

— Виктория, — отец обернулся. Он постарел. Седых волос стало больше, морщины у глаз глубже, но осанка была той же — прямой, как штык. Его взгляд, холодный и оценивающий, изучал меня. — Садись.

Я села в кресло напротив стола, положив сумочку на колени. На краю стола, в лучах настольной лампы, лежал кожаный поднос с коллекционными перьями и ручками. Сердце сразу заколотилось, а разум напомнил для чего я здесь.

— Спасибо, что принял, — начала я по заранее отрепетированному сценарию, но голос предательски дрогнул.

— Ты сказала, что хочешь поговорить о матери, — отрезал он, опускаясь в своё кресло. Он не предлагал чай, не спрашивал о делах. Он сразу перешёл к сути. — Говори. Что ты хочешь знать?

Я вдохнула, собираясь с силами. Теперь нужно было сыграть не просто раскаявшуюся дочь, а человека, которого гложет старая, не исцелённая рана.

— Я хочу понять, почему ты её похоронил вместе с собой.

Отец слегка приподнял бровь.

— Я не понимаю вопроса.

— После её смерти в этом доме стало запрещено произносить её имя! — голос мой окреп от подлинной обиды. — Её фотографии исчезли. Её комната стала… кладовкой. Как будто её никогда не было. Как будто ты стер её из нашей жизни. Из моей жизни. Почему? Ты её ненавидел?

Последняя фраза сорвалась не по сценарию Андрея. Это был мой собственный, наболевший вопрос.

Отец откинулся в кресле, его пальцы сложились домиком. В его глазах промелькнуло что-то сложное — не гнев, а усталая, тяжёлая мука.

— Я её не ненавидел, Виктория. Я её обожал. — Он произнес это тихо, но с такой неожиданной силой, что я вздрогнула. — И её смерть… была не только потерей. Она была позором.

— Что… что ты имеешь в виду?

— Твоя мать не умерла от сердечной недостаточности, как тебе сказали. — Он выдержал паузу, глядя прямо на меня. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. — Она покончила с собой. В этом доме. Пока я был в командировке, а ты в лагере. Она не оставила записки. Только счёт из психоневрологического диспансера и неоплаченные счета от частного сыщика, которого она наняла, чтобы следить за мной.

Мир перевернулся. Воздух вырвался из легких. Все детские воспоминания, вся жалость, вся любовь — всё смешалось с шоком и ужасом.

— За тобой?.. Почему?

— Потому что она была больна. Ревностью, подозрительностью, манией. Болезнь съедала её изнутри годами. Я пытался помочь, скрывал, лечил лучшими врачами. Но в тот раз… в тот раз она нашла доказательства моей «измены». Старые фотографии с корпоратива. Это была гупость, но она не выдержала. — Он закрыл глаза на секунду. — Я стер её не из жизни, Виктория. Я пытался стереть позор, сплетни, жалость. И ту боль, которую она предпочла мне и тебе с братом.

Я сидела, онемев. История матери, страшная и незнакомая, переплелась с моим собственным страхом… и заданием. Мозг, отключенный шоком, перешёл на автопилот. Внутри всё кричало, но руки действовали сами.

— Я… я не знала, — прошептала я, вставая, чтобы скрыть дрожь в ногах. Мне нужен был предлог подойти к столу. — Можно… воды?

Отец кивнул к столику с графином в углу комнаты. Но я сделала шаг не туда, а к его столу, чтобы рассмотреть семейную фотографию в рамке, старую, где мы все четверо, счастливые и ничего не подозревающие.

— Мы тоже могли бы быть другой семьёй, — сказала я голосом, полным неподдельной, свежей боли. В этот момент это была чистая правда.

Пока моя левая рука касалась рамки, правая, опущенная к краю стола, совершила быстрое, отточенное движение. Я приоткрыла сумочку, выскользнувшая из чехла ручка бесшумно упала в поднос, такая простая , похожая по цвету на все остальные. Я сделав вид, что поправляю сумку на плече. Новая «ручка»теперь лежала среди его коллекции.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине кабинета. Я налила воды дрожащими руками и вернулась на место.

Разговор продолжался ещё с полчаса. Он говорил о бизнесе, о моей работе. Отец как будто знал все про «Averin & Co» до мелочей. Он бросил фразу, что «нужно быть осторожной с теми, с кем связываешься». Это звучало как предупреждение. Наш диалог не был похож на разговор отца и дочери, но все же, он переживал за меня, хоть и не показывал это. А может он переживал о моей работе в «Averin & Co». Я слушала вполуха, вся сжавшись в комок внутри, думая только об одном: работает ли передатчик? Услышит ли он это предупреждение?