Причины тебя ненавидеть

Глава 12. Непрошеное спасение

Мы медленно оторвались от друг друга. Воздух в кабинете был наэлектризован, густой от запаха его кожи, моего страха и чего-то острого, животного, что только что вырвалось на свободу и повисло между нами невидимым, раскалённым клубком. Мы стояли в сантиметре друг от друга, дыхание сбитое, неровное. Мои губы горели не метафорически, а физически. В ушах стучала кровь, вытесняя все мысли, кроме одной: что, чёрт возьми, сейчас было?

Он первый оторвал взгляд, резко развернувшись к окну. Побег, очевидный и постыдный. Его плечи были напряжены под тонкой тканью рубашки. Я видела, как сжались его кулаки, костяшки побелели, а потом, с видимым усилием, медленно разжались.

— Я ничего не понимаю, Андрей? — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Объясни. Я заслужила хоть какое-то объяснение после всего…

Он не обернулся. Простоял так несколько тяжёлых секунд, глядя в ночное отражение города в окне.

— Забудь, — прозвучало наконец, глухо, сквозь зубы.

— Забыть? — я сделала шаг вперёд, всё ещё дрожа. — Ты влетаешь в мое пространство, устраиваешь там балаган! И говоришь «забудь»?!

— Я сказал, ЗАБУДЬ! — он резко обернулся, и в его глазах бушевала настоящая буря, но это была не ярость на меня. Это была ярость на себя. На ситуацию. На эту потерю контроля, которую он так ненавидел. Его лицо было искажено не привычной холодной маской, а чем-то сырым, почти паническим. — Это была слабость. Глупость. Не придавай этому значения, его нет!

Он почти кричал, но в этом крике не было силы. Была отчаянная попытка откреститься, убедить в первую очередь себя.

— А чему, по-твоему, я должна придавать значение? — не отступала я, сама удивляясь своей настойчивости. Его реакция была слишком непохожей на него. Слишком человеческой. Это задевало какую-то открытую рану во мне. — Твоим угрозам? Твоим играм? Или вот этой «глупости»? Может, это и есть самое честное, что было между нами за всё это время?

Он провёл ладонью по лицу, с силой, будто стирая с него всё выражение. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах уже не было паники. Была ледяная, отчаянная решимость всё это похоронить.

— Ты сделала свою работу. Устройство на месте. — Его голос был низким, хриплым, но снова натянутым, как канат. — Ты получишь данные, когда они будут. Больше от тебя ничего не требуется. И… — он сделал паузу, и его взгляд, тяжелый и мучительный, снова скользнул по моим губам, прежде чем он заставил себя отвести глаза. — И держись от меня подальше. Это не просьба. Это необходимость.

«Необходимость». Не «я не хочу». Не «ты не та». Просто необходимость. Словно я была для него опасной болезнью, от которой нужно изолироваться.

— Почему? — прошептала я, уже не из упрямства, а из какого-то острого, щемящего любопытства. — Чего ты боишься?

Его лицо снова дрогнуло. На долю секунды в его глазах мелькнул чистый, неприкрытый страх. Не перед угрозой, не перед потерей дела. Перед чем-то другим.

— Я просто не хочу повторения этой… нелепости. Она усложняет всё. Теперь… — он резко взял ключи. — Я отвезу тебя. Это конец обсуждения.

Он повёл себя грубо, почти по-хамски, но теперь я видела — эта грубость была щитом. Хрупким, треснувшим щитом, за которым прятался человек, внезапно осознавший, что игра зашла слишком далеко и затронула нечто, чего в его расчётах быть не должно было.

— Я доеду сама.

— Я ОТВЕЗУ. — Его голос громыхнул, сорвавшись на пол-тона выше, но он тут же взял себя в руки за одну секунду, резко выдохнув носом. — После того, что ты сегодня сделала, последнее, что сейчас нужно чтобы с тобой что-то случилось .

«После того, что я сделала?» — эхом отозвалось у меня в голове. Ярость снова кольнула, но спорить сил не было. Всё внутри было вывернуто наизнанку, опустошено, как после сильнейшей лихорадки. Я молча, на автомате, развернулась в сторону выхода.

Поездка в машине прошла в гробовом, давящем молчании. Он не включал музыку. Только тихий рокот двигателя и монотонный шум шин по мокрому асфальту. Я сидела, прижавшись лбом к ледяному стеклу, и смотрела, как мелькают размытые огни фонарей, домов,машин. Его присутствие рядом в замкнутом пространстве салона было почти физической болью, навязчивым обжигающим напоминанием. О давлении его губ на мои. О том, как его пальцы впились мне в талию, будто хотел сломать рёбра или вдавить в себя. О том, как я в ответ вцепилась ему в волосы, кусала губы, отвечая той же дикой, саморазрушительной силой, без тени, без мысли, без намёка на спасение. Мы не целовались. Мы сражались и мы проиграли оба…

****

Стоило переступить порог своей квартиры, как тишина обрушилась на меня всей своей абсолютной зловещей тяжестью. Я не включала свет. Скинула пальто, оно громко шлёпнулось на пол, сумку швырнула на столик. И просто, без сил, сползла вниз по стене прихожей, обхватив колени руками, прижавшись к ним лоб. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, как после купания в ледяной воде. Внутри была пустота, звонкая пустота, наполненная отголосками только что случившегося кошмара.

Я ненавидела его, я ненавидела отца. В голове, сломанной и перегруженной, крутилась бешеная, бессвязная карусель. Обрывки разговора с отцом, его голос, лишённый привычной стали: «Она покончила с собой… Это был позор …» Мама. Милая, улыбчивая, пахнущая ванилью и грустью мамочка. Всю жизнь я носила в себе образ её болезни. Оказывается, я носила ложь. Её забрала не болезнь тела. Её сожрала изнутри безнадежность, боль, которую никто не увидел. Или не захотел увидеть. Отец скрыл это. Сотворил удобную, красивую легенду, как он это умеет. Похоронил правду вместе с ней, чтобы сохранить фасад. И я… я сегодня использовала эту