Приказ о свадьбе

Пролог

Владимир

Телефон вибрирует. Резко. Настойчиво. Я открываю глаза и несколько секунд смотрю в темноту потолка, прежде чем понимаю, где я. Бошка всё ещё трещит после вчерашней попойки, поэтому вибрация гулом отзывается в черепной коробке.

Номер незнакомый.

— Слушаю.

— Громов Владимир Алексеевич?

Голос женский, официальный. Такие обычно звонят, когда нужно что-то продать или вручить повестку. Хочу уже было сбросить, но палец замирает над экраном.

— Да, — отвечаю коротко. Сажусь на кровати. В горле пересыхает.

— Вас беспокоят из двадцатой городской клинической больницы. Отделение реанимации. Ваша жена, Громова Оливия Сергеевна, и дети, Громов Тимофей Владимирович и Громова Анна Владимировна, сегодня вечером попали в дорожно-транспортное происшествие.

Что?

Словно ударяют. Под дых. Воздух выходит из лёгких, а новый вдохнуть я не могу.

— Что? — выдыхаю я. Глупо. Тупо. Просто повторяю.

— Ваша жена в тяжёлом состоянии, она сейчас на операции. Дети живы, отделались ушибами и сильным испугом, но их нужно срочно забрать из стационара. Вы можете подъехать?

Жена. Дети... какие мать вашу дети?

Я молчу. Сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют.

— Алло? Вы меня слышите? — в голосе женщины появляются нотки раздражения. — Ребёнок один, ему три года, он в стрессовой ситуации, мы не можем держать его здесь вечно.

Три года.

— Я… — голос срывается. Откашливаюсь. — Я выезжаю. Дайте адрес.

Она диктует. Я не запоминаю. Просто нажимаю «Завершить» и уставляюсь в одну точку на стене.

Оливия.

Четыре года. Четыре долбаных года я её не вижу. Мы не разводимся официально, но это просто штамп в паспорте. Пустой звук. Она уходит сама. Собирает вещи и уходит, сказав, что так будет лучше. Что мы чужие люди. Что я её не понимаю.

Я и не ищу. Гордость? Злость? Наверное, и то, и другое.

А теперь у неё операция. И дети. Мои или нет? По срокам вроде подходит.

Но почему она молчит? Почему не говорит? Зачем?

Вопросы бьются в голове, как птицы в клетке. Я натягиваю джинсы, хватаю куртку. Руки дрожат, когда я застёгиваю молнию. Не могу попасть. Чёрт. Приходится тормошить друга, чтобы он докинул меня до больницы. Он-то вчера, в отличие от меня, не пил.

Лёха задаёт вопросы, но я прерываю всё одной короткой фразой:

— Потом.

Он кивает и молча одевается. Меньше чем через десять минут спускаемся на улицу.

В машине холодно. Двигатель заводится с пол-оборота, и Лёха вылетает со двора, даже не прогрев машину. Торопится. Я смотрю на пустую ночную трассу и пытаюсь дышать. Ровно. Глубоко. Но не получается.

Грудь сжимает. Сердце колотится где-то в горле.

Достаю сигарету, чиркаю зажигалку и открываю окно, выдыхая едкий, разъедающий лёгкие дым.

Четыре года. У неё целая жизнь без меня. А у меня — своя. Пустая. Холодная. Но я хотя бы знаю, как она выглядит. А теперь…

Мой сын. И дочь.

Я даже не знаю, что они существуют. Да и мои ли они? В конце концов она могла найти себе другого мужчину.

В приёмном покое резкий свет ламп режет глаза. Я подхожу к стойке, за которой сидит полная женщина в очках.

— Я… мне звонили. Громов. По поводу мальчика и девочки.

Она поднимает на меня уставший взгляд. Окидывает с ног до головы.

— Документы.

Я протягиваю паспорт. Она листает его медленно, специально, словно проверяет мою выдержку. Я молчу. Стискиваю зубы. Сжимаю кулаки в карманах куртки.

— Подождите здесь. Сейчас приведут.

Приведут. Как собачку. Как вещь.

Я отхожу к стене. Прислоняюсь к ней спиной. Холод пробирает даже сквозь куртку, но я не двигаюсь. Смотрю на белую дверь в конце коридора и жду.

Минута. Две. Пять.

Что я им скажу? Как они выглядят? На кого похожи?

Дверь открывается. На пороге появляется медсестра, а за её спиной… мальчик. Маленький. Худенький. В хлопковых грязных штанах и джинсовой курточке, которая ему велика размера на три. Он держит женщину за руку и смотрит себе под ноги. За другую руку женщина держит девчушку. Она одета примерно так же, как и брат, только на ней нет кофты.

Они оказываются одного возраста. Двойняшки.

— Владимир Алексеевич? — спрашивает медсестра.

Рассеянно мотаю головой. Сглатываю. Во рту пересыхает настолько, что язык прилипает к нёбу.

— Подойдите.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Ноги словно наливаются свинцом, каждый шаг даётся с трудом. Опускаюсь на корточки в двух метрах от них.

— Тимофей, Анна, смотрите, — мягко говорит медсестра. — Это ваш папа. Он заберёт вас домой.

Две маленькие головы поднимаются, устремляя на меня свои большие, перепуганные глаза.

И мой мир рушится.

Я смотрю в их глаза. Большие, серо-голубые, с тёмными ресницами. Мои глаза. Мои, до последней чёрточки. Те же брови вразлёт, тот же разрез. Взгляд бегает от одного личика к другому, выискивая знакомые черты. Русые волосы, чуть взлохмаченные, вьются так же, как у меня в детстве на всех фотографиях.

На скуле у мальчика красуется огромный синяк. Лилово-синий, размазанный по нежной коже. Под левым глазом ссадина, обработанная зелёнкой. У малышки разбита губа и виднеется ссадина на лбу.

Меня будто под дых ударяют. Снова. Боль, фантомная боль, сковывает грудную клетку.

— Папа? — спрашивает Анна тихо. Голос тонкий, звонкий. Как перезвон колокольчиков. — А где мама?

В горле встаёт ком. Такой огромный, что я не могу дышать.

— Мама… — я заставляю себя улыбнуться. Криво. Наверное, страшно. — Мама пока на процедурах у врача. Она… она скоро приедет. Хорошо?

Тим смотрит на меня. Долго. Изучает. Словно пытается понять, вру я или нет. Точно читает мои мысли.

— А ты правда папа? — спрашивает он. И в этом вопросе столько боли и недоверия, что у меня сердце разрывается.

— Правда, — выдыхаю я. Протягиваю руку. Ладонь дрожит. — Пойдём.

Он не сразу берёт меня за руку. Сначала смотрит на медсестру, та ободряюще кивает, и только потом вкладывает свою маленькую, холодную ладошку в мою. Пальчики у них тонкие, как спички.