Приключения Бобового Зернышка

Глава 13

До алтаря мы не добрались. Как? Почему? Согласен. Это возмутительное заявление, особенно в свете того, что я говорил, что именно туда мы и направляемся. И все же не смотря на все мое и ваше возмущение, это является самой, что ни на есть горькой правдой. До алтаря мы не добрались.

Мы очень хотели. Мы торопились, как только могли, точнее как позволяли разбитые артритом ноги старой клячи, на спине которой я сидел. Бывает ли у лошадей артрит? А мне откуда знать! Я и про болезнь эту узнал лишь недавно, и то, наблюдая его последствия на руках одного зловредного старикашки. Но я забегаю вперед. Сильно так забегаю.

Итак, даже если лошадь и не страдала от артрита, то от старости она страдала точно. Она еле переставляла ноги и по хорошей мощеной дороге, а стоило только свернуть на проселочную, так и вовсе встала. Нет, она делала что могла, она едва ли не неслась вскачь, вот только даже еще не научившийся ходить младенец мог бы ее обогнать. Но она старалась. Она выкладывалась полностью, а потому быстро уставала. Мы проводили больше времени лежа на травке, чем в седлах.

Рыцарь первое время рычал и с легкой злобой в глазах поглядывал на монашку, но к вечеру второго дня его злость уступила место интересу. Пряча улыбку в кулак, он поглядывал, как монашка пытается уговорить старую клячу сделать хоть еще пяток шагов. Иногда у нее получалось, но чаше нет. Лошадь была как стара, так и упряма и если уж уставала, то уставала окончательно.

К вечеру третьего дня монашка сдалась. Она добровольно, без всякого давления с моей или же стороны рыцаря признала свою оплошность и на весь окружающий нас лес объявила себя глупой деревенщиной. Я не стал пускаться в расспросы, и выведывать, что привело ее к этим умозаключениям. За меня это сделал рыцарь. Он с радостью принял признание девушки и, не скрывая своего искреннего сочувствия, едва не довел бедняжку до слез. А затем приободрил, заявив, что если лошадь не падет до ближайшей деревни, то там она и останется и он со всей широтой своей души так уж и быть оплатит ее содержание.

Моими деньгами. Я бы тоже не прочь давать такие обещания, и даже выполнять их, платя из чужого кармана. Но тогда этот благородный порыв благородного рыцаря вызвал во мне гордость. Еще бы быть оруженосцем такого человека, что готов даже мешающей путешествию лошади пенсию назначить.

Впрочем, до деревни мы тоже не добрались. И виной тому на этот раз был я. Точнее, то, что отпечаталось на моем заду. И причина была совсем не в том, что мне было больно сидеть или ходить. За время прошедшее с получение отметины, ожог зажил и теперь почти не доставлял неудобства, если по нему не лупить палкой, или не стирать его до кровавых мозолей, трясясь в седле.

Кляча в очередной раз встала. С момента последней стоянки мы и проехали то всего ничего. Пяток километров отмахали на предельной для нее скорости и силы у старушки закончились, о чем она и оповестила всех громким ржанием. Рыцарь вздохнул. Он больше не ругался, всякий раз, когда кобылка уставала. А вот монашка от пары емких слов не удержалась. Но слова ее прошли впустую, видать старость и на ушах лошадки сказалась. Удобно, ничего не скажешь. Тебя костерят и в хвост и в гриву, притом в прямом смысле, а ты стой себе и жуй травку.

Но я отвлекся. Рыцарь покосился на солнце, прикинул наши шансы на еще один переход и скомандовал привал. Монашка встретила его слова без особого воодушевления, чего нельзя сказать о моей кобылке. Избирательная глухота это чудо во всех смыслах.

Мы расположились на небольшой полянке. Разложили костер, сварили поесть, поели, посидели, молча, глядя в костер, доели остатки каши, еще поглазели на костер, доели сухари, те, что рыцарь разрешил, и отправились на боковую.

Обычно мой безмятежный сон они охраняли, сменяя друг друга, но в этот раз сэр Роланд решил, что я уже достаточно взрослый и сильный, чтобы на этот раз доверить мне их безмятежный сон. Он так и сказал. Сиди, говорит, следи за всем, а если увидишь что-то странное, буди меня. С этими словами он улегся, завернулся в плащ и спустя минуту уже храпел. Монашка посидела еще немного, грустно так на меня глядя, а затем подобралась, укуталась в накидку, привалилась спиной к дереву и тоже захрапела.

Слушать их совместный храп было весело. Мощный, почти звериный рык, вырывающийся из широченной груди рыцаря и тоненький почти мышиный писк, выходящий из полуоткрытого рта монашки. Пару раз они умудрились дышать в унисон, дополняя мелодии друг друга. Я слушал их и смотрел в огонь.

Я ничего не боялся, а то, что в моих трясущихся руках был крепко зажат нож, так то, чтобы привыкнуть к его тяжести. А что руки трясутся, так холодно тут. В лесу, ночью, одному. Да я готов был руками землю рыть или на дерево взгромоздиться, и к белкам в дупло постучаться, только бы не быть одному. Я сидел перед костром и отчаянно шарил взглядом по окружающей нас растительности. Мне не было страшно, я был в ужасе! По моей спине катилась крупная полная страха капля ледяного пота. Вот она замерла между лопатками, перевалила через выступающий позвонок и радостно устремилась вниз. И вдруг замерла.

Я не люблю, когда что-то происходит вдруг. Вдруг может кто-то споткнуться, или же камень может вдруг свалиться прямо на голову из абсолютно чистого неба. Зубная боль бывает вдруг, но когда капля пота вдруг останавливается прямо посреди спины это... это как-то неправильно. И, тем не менее, капля пота вдруг остановилась.

Я пошевелил плечами, пытаясь столкнуть ее ниже, не вышло. Почесал спину, стремясь ее размазать, это вроде удалось, но вредная капля вновь собралась на позвоночнике и вдруг замерла на том же самом месте. Вдруг!

Я встал. Нет, я вскочил, словно ужаленный роем ос. Вскочил и замер. Замер, глядя, как из кустов прямо ко мне идет женщина, красивей которой я не видел никогда в жизни. Она шла, неспешно переставляя длинные, гладкие, словно выточенные из камня босые ноги. Ее платье развивалось в так ее шагов, поочередно демонстрируя мне коленки и нижние части бедер. Левая. Правая. Что за красота! Приложив неимоверные усилия, я смог оторвать взгляд он ее мелькающих коленок и поднять взгляд выше. Платье плотно облегало нескромные, хотя и не видимые мною бедра. Нет, различались они великолепно, и виляла она ими будь здоров, явно тренированная на это дело. Будь во мне тогда чуть больше от мужчины и чуть меньше от дурачка я, быть может, и продал бы дьяволу душу, только за несколько мгновений, когда моя голова могла бы касаться этих бедер. Но. Но я был дурачком и, хотя мужчина ниже пояса во мне пробудился, а взгляд поднялся еще немного выше и уперся в шикарную полную грудь, я так и остался дурачком. Ее красота, ее правильные симметричные черты лица, ее обворожительная улыбка, ее томно прикрытые глаза могли превратить в дурня любого мужчину, будь он простым крестьянином, дворянином или же монахом с обетом безбрачия. Но я уже был дурнем, и на меня ее фокус не сработал.