Приключения отца-одиночки Сгущёнкина

ПОД КОЛПАКОМ НОЧИ

Колпак ночи накрыл землю, и звёзды понатыкались в небо. А Шалтай-Болтаевская шестёрка мотылялась по кочкам грунтовой дороги.

Шалтай одной рукой держал руль, другой развернутую на весь салон карту. Его глаза метались от дорожной карты к укрытой тьмой дороге и обратно.

Сгущёнкин позеленел и молчал. Всё звуковое пространство салона заполнял плач Анатолия Вольдемаровича.

- Сейчас причалим, - уже четвёртый час твердил закатавшийся водитель.

Четыре часа как стемнело. Четыре часа, как свернули на грунтовую дорогу, путались в пересечениях грунтовок. Четыре часа, как безуспешно искали станицу Ново-Мышастовскую.

Шестёрка накренилась, испустила пронзительный писк и встала.

- М-р-р-р, - встрепенулась Лизавета.

- Ик, - подскочил Сгущёнкин.

- Причалили, - объявил Шалтай без особого воодушевления.

- И что дальше? – слабым голосом спросил Сгущёнкин и сам себе обречённо ответил. - А дальше только звёзды.

Водитель ещё десять минут пытался завести свою колымагу.

- Двигатель закипел. Раньше утра не тронемся, - вздохнул Шалтай. – Ставим палатку, – скомандовал он.

- На обочине? – удивился Сгущёнкин.

- Ну не кидать же Дусю одну! – и Шалтай любовно погладил руль.

На крышу машины водрузили мощный напольный фонарь и принялись за работу.

Старая походная советская палатка напоминала вымотанному Сгущёнкину кубик Рубика: собираться она отказывалась категорически.

- Беда, беда, - приговаривал Шалтай.

Он то и дело бросал весь груз тяжёлой советской палатки на нежные плечи Сгущёнкина, отбегал, смотрел издали, суетливо нарезал вокруг палатки круги, размахивая ручищами и сопровождая это действо многозначительными восклицаниями типа:

- Нет-нет! О-го-гось! Ага-ага! Бу! О! Ах! Т-т-т-т… П-ф-ф…

Сгущёнкин чувствовал себя обманутым варварами, хитростью заманенным подсобить в переносе тяжёлого чана с зельем, и оказавшегося под ним в самой середине. А варвары вдруг разбежались, и он, бедненький, придавлен непосильным грузом. Последним, на чём Вольдемар Сгущёнкин держался, было непомерное тщеславие: чтобы Он, сам Вольдемар Сгущёнкин, признал, что Ему тяжело держать какуюто (ХА!) палатку?! Не-е-ет…

И он пыхтел и гнулся, как осиновая ветвь, мня себя Атлантом. Наконец, палатка встала. Сгущёнкин засунул в неё задремавшего Толика и чемодан – тумбу было решено оставить в Дусе.

Лиза же приглашения дожидаться не стала и свернулась калачиком в углу.

Вольдемар и Шалтай укрылись одеялом и задремали. Ровно через час начал хныкать Толик.

Ночь, обещавшая быть для Сгущёнкина бессонной, таковой для него и стала: Толик капризничал, а успокоился лишь под утро, когда Лиза соизволила прилечь рядом с ним и, обняв лапой, вылизать ему ушки и носик. Малыш поначалу морщился, потом сладко зевнул и уснул. Сгущёнкин с облегчением вздохнул, потёр опухшие глаза, подвалился Шалтаю под бочок и прибалдел. Однако балдеть ему пришлось недолго – с первыми лучами рассвета, как по будильнику, вскочил Шалтай.

- Дорога не ждёт! – звонко заявил он.

На этой торжественной ноте Сгущёнкин провалился в сон.

...- Ты прямо-таки вурдалак, ночью бодрствуешь, засыпаешь на рассвете, - втолковывал Сгущёнкину Шалтай.

Шёл второй час дня. Шестёрка катилась во вполне определённом направлении. Сгущёнкин спал. Шалтай разобрался с курсом и «намагнитил компас» на верный маршрут.

Ново-Мышастовская оказалась приятной деревушкой, отдалённо напоминающей лабиринт. Были в ней широкие улицы, были тонкие, как мышиные норки улочки-лазейки. Шалтай исколесил их все и с очередного разворота на полных парах затормозил у синих ворот, бибикнул. Через пару минут на пороге появилась молодая женщина в футболке и шортах.

- Прибыли? – заулыбалась она, родственница Шалтая, а заодно - скрипачка и мать семерых детей. Она по первой неуверенной просьбе Шалтая согласилась приютить путников. Звали её Ирина.

Дом её наполняла музыка: каждый из детей играл на определённом музыкальном инструменте. Играли по очереди, разучивали задание для ненавистной музыкальной школы. Двери дома Ирины открылись Вольдемару, а ему показалось, что перед ним распахнулись врата в рай: в коридоре порхали златокрылые ангелочки, а из комнаты доносились звуки флейты и детский смех.

Толик, которому порядком надоел неподвижный образ жизни, с самого утра извивался, как змеёныш, и теперь не прекращал попыток выбраться из папиных рук.

- Сколько Вашему? – поинтересовалась Ирина.

- Скоро год, - севшим от волнения голосом прохрипел Сгущёнкин.

- А моей дочурке – полтора. Может их познакомим? - предложила Ирина.

Сгущёнкину показалось, что они с Ириной давно знакомы. Она провела гостя мимо детской. Там девочка лет семи играла на скрипочке. Рядом возились со своими музыкальными инструментами ещё трое. В спальне у двухместной кровати стояла кроватка с малышкой, такой же златокудрой, как и остальные дети.

- Вероника, - представила малышку мама.

Сгущёнкин опустил сына рядом с юной красавицей. Толик, увидев Веронику, замер и покрылся румянцем застенчивости.

Над детьми нависли родители. Точно так же покраснев, смотрел на Ирину Сгущёнкин старший.

Вольдемар запоздало обратил внимание на то, что кровать рядом с люлькой двухместная, супружес-кая и с унынием спросил:

- Муж на работе?

- Не знаю, - пожала плечами Ирина. – Он уже месяц как мне не муж. Она перехватила печальный взгляд Сгущёнкина. – А кровать я выбросить собираюсь.

В дверном проёме заворковала Лиза; обернув хвостиком лапки, она наблюдала за Вольдемаром и Ириной и жмурилась от удовольствия и наполнивших комнату флюидов.