Приключения отца-одиночки Сгущёнкина

НОВАЯ ЖИЗНЬ И ТРИ БУТЫЛКИ РОМА

Когда Дуся, покряхтывая, остановилась у подъезда многоэтажки, Сгущёнкин не сдержал удивления.

- Уууу, каланча! – выдал он.

- Двадцать шестой этаж наш, - сказал Шалтай.

Сгущёнкин самодовольно представил себя на вершине горы.

- Я с Анечкой, с хозяйкой, пересекаться не хочу. Так что вещи перетащить помогу, а в дверь позвонишь, когда я скроюсь.

Сгущёнкин послушно кивнул.

Минут через двадцать вещи стояли на этаже перед дверью. Сгущёнкин держал Толечку на руках.

Шалтай положил руку другу на плечо и покачал головой.

- Удачи, друг, - сказал Шалтай.

- Не забывай нас, - Сгущёнкин покачивал Толечку, а тот смеялся и тянул ручки к качающемуся, как на шарнирах, Шалтаю.

- Всё, - махнул рукой Шалтай и быстрым шагом, перешедшим в бег, выскочил на лестничную клетку.

Сгущёнкин долго стоял неподвижно. Ему не верилось, что лестничная клетка «поглотила» друга. Сгущёнкину казалось: вот-вот и Шалтай вернётся, и их приключения продолжатся.

Тяжесть опустилась на сгущёнковское сердце. Но он взял себя в руки.

- Будем верить в лучшее, - приказал себе Сгущёнкин, повернулся к двери и надавил на звонок.

Дверь открыла маленькая худенькая женщина. Она куталась в шерсятную шаль. По её мутным, не способным сосредоточиться глазам и плавающим движениям, Сгущёнкин сообразил: дама не трезва.

- Заходи, - мрачно сказала она, глядя мимо Сгущёнкина, и небрежно махнула рукой.

Сгущёнкин вошёл в отделанную зеркалами прихожую и сразу почувствовал ауру богатства, но не того, умеренно-комфортного, с улицы Салтыкова-Щедрина, а шикарного, вычурного, манерного и обжигающего. Оно выпячивалось из каждого зеркала, подглядывало сквозь резные, инкрустированные камнями, ручки дверей и шкафов, и нависало над головой кованой вешалкой.

- Располагайся, - дама указала на дверь одной из комнат и на нетвёрдых ногах углубилась в дом.

Толечка, восседавший на руках у папы, звонко рассмеялся и потянулся за женщиной.

- Агась, я быстренько, - засуетился Сгущёнкин.

Он разом потерял остатки уверенности и почувствовал себя ничтожно маленьким на фоне окружившего его богатства.

Лиза мурлыкнула и, изогнувшись, вышла из-за Сгущёнковской ноги. Она осмотрелась и, намурлыкивая, прошла в комнату. Котёнок выскочил из отделения спортивной сумки, в котором ехал, и торпедой полетел за Лизой.

В комнате чету Сгущёнкиных ждал раскладной диван, журнальный столик, книжный шкаф и панорамное, в длину стены, окно. Рельефная деревянная полочка висела над диваном. У окна стояла детская коляска, которую вполне можно было использовать как кроватку для Толечки.

Сгущёнкин занялся обустройством комнаты: поставил мамину тумбу у изголовья дивана, разобрал вещи из спортивной сумки, часть убрал в диван, а часть положил в книжный шкаф. Томик Толстого он поместил на полочке у изголовья. Отправился на кухню и приготовил обед для Толечки.

С хозяйкой квартиры он столкнулся поздним вечером на кухне.

- Звать как? – спросила она.

- Вольдемар.

- Вольдемар, - скривилась дама, окутывая себя очередной струёй сигаретного дыма. – Сложно. Вовой будешь. Чтоб я запомнила.

Вольдемар нервно кивнул.

- А маленького?

- Толечка.

- Хорошее имя. Толяшка! Это ты хорошо придумал. Сгущёнкин закивал, как болванчик, которому щёлк-нули по лбу.

- Не кипешись, - приказала дама (быстрые движения вызывали у неё тошноту). Голова отвалится.

Она пустила к потолку струю пряного дыма.

- Анна, - сказала она. – Николаевна.

Ранним утром Анна Николаевна уходила на работу, а вечером приходила с подарками для Толечки: то ползунки, то погремушки, то какое-нибудь особенное детское питание.

Вместе с Анной Николаевной жил её великовозрастный сын, но с ним, замкнутым и мрачным, Сгущёнкин практически не пересекался.

- Нужно тебя на работу устроить, - однажды вечером сказала Анна Николаевна.

И устроила-таки.

В агентстве, где она работала, человека без высшего образования могли взять только на должность технического специалиста по уборке помещений, проще говоря, уборщика.

Сгущёнкин, полный ответственности, вышел на работу. Он усердно драил полы с девяти утра и до двух часов дня. В перерыве Сгущёнкин спешил домой, накормить Толечку обедом. С пяти и до восьми, Сгущёнкин вновь брался за работу, а вечерами чувствовал себя одиноким и никчёмным. Несмотря на то, что на новой работе швабра первенства быстро перешла в его руки, Сгущёнкин чувствовал себя обманутым - не к такому успеху он стремился...

Он часто вспоминал дом Ирины.

Воспоминания согревали его в новом неприветливом жилище.

В той же квартире, в параллельном пространстве, своим миром обитали Анна Николаевна с сыном. Анна Николаевна иногда проникала в мир Сгущёнкина, нянчила Толечку, но всегда возвращалась в свой мир, и миры эти не пересекались. Сгущёнкин даже не обращал внимания на то, чем занимаются хозяева квартиры, на то, что ужин у них затягивается глубоко за полночь.

Наступили выходные. Весь день Сгущёнкин провёл с Анной Николаевной. Он поделился с ней своей печалью: работа не приносила удовольствия – тоска и рутина.

- Ты достоин большего, - согласилась Анна Николаевна.

И она, как сведущий в душевных травмах специалист, набулькала Сгущёнкину лекарства.

Лекарство от душевной травмы не спасло, а только украло время. Сгущёнкин не знал, сколько часов прошло. Он открыл глаза и обнаружил себя раскорячившимся на кресле в прихожей с раскуроченным стареньким (ещё подаренным мамой) бумажником в одной руке и резной рюмкой в другой. Причём рука с рюмкой касалась пола и не чувствовалась – затекла.

В комнату вошла Анна Николаевна. Сгущёнкин, покряхтывая, попытался подняться, но понял, что ватное тело отказывается подчиниться.