Приключения Сони в таверне жареный бычок.

Глава 2.

Глава 2.

Лук, лаврушка и упрямство

Просыпаться второй раз в новом веке — всё равно что второй раз выходить к морю после шторма: первый — адреналин и солёные брызги, второй — тишина и работа. Тишина — потому что понимать страшнее, чем удивляться. Работа — потому что иначе тут же прибьёт обратно на берег сомнений.

Я сидела на низкой ступеньке у двери таверны и смотрела, как утреннее солнце расправляет по воде белые простыни бликов. Волна шла и возвращалась, как фраза, которую одесситы умеют говорить бесконечно: с вариациями, с подмигиванием, с шуткой на закуску. Воздух был густой — смолой, мокрой верёвкой, тиной и чем-то сладким, будто кто-то только что вынес на крыльцо блюдо с печёными яблоками.

«Сонечка, — шептала из памяти бабушка, — море — это зеркало, только не для лица, а для совести. Смотри в него почаще, будешь красивее». Я фыркнула и улыбнулась сама себе: бабушка у меня была акушеркой не только по младенцам, но и по фразам — любое слово у неё рождалось легко, с криком и радостью.

Дверь за спиной вздохнула.

— Та шо? — прозвенела в тишине вязкая, терпкая, как хороший кофе, интонация. — Умылась морем? А теперь давай умойся реальностью.

Я обернулась. На пороге стояла Прасковья Елисеевна — тётушка. Худощавая ладья с прямой осадкой, руки в бока, чепец как боевой флажок. Губы — нитка, глаза — две иголки. С виду — строгость, на вкус — осторожная забота, щедро приправленная корыстью.

— Доброе утро, тётя Прасковья, — сказала я и тихо прикоснулась ладонью к косяку, как к плечу старого товарища. — У нас месяц. И я его не собираюсь терять.

— Месяц, — повторила она, будто пробуя слово на зуб. — Это в Одессе как? Это не время, это состояние. Но давай. Только запомни: базар — это суд, а ты — адвокат своей таверны.

— Я — хозяйка, — поправила я. — И адвокат тоже. А если надо — и прокурор.

Тётушка вздохнула, как человек, который заранее готовит себе право сказать «я ж говорила».

— Денег у тебя — мышь повесилась, — констатировала она. — Но я не зверь. Вот, возьми, — и с небрежностью владелицы казначейства сунула мне в ладонь тяжёлый кошелек. — Пару рубликов, мелочь, на специи, на мелкий ремонт, на дорогу. Посмотрим, шо ты умеешь, Софья. Да и в городе, между прочим, люди помнят твоего батюшку. — Тут её взгляд смягчился. — Он был… правильный. Упрямый, да. И с языком у него была дружба.

Я кивнула. Что-то тёплое, тягучее поднялось из груди — не слёзы, а как будто миска бульона, который подана к столу семейной памяти.

— Пойдём на рынок, — сказала я. — Нам надо вдохнуть город вовнутрь, иначе мы им не заговорим.

---

Рынок начинался ещё до рядов — с гвалта. Его слышно было издалека: как если бы весь квартал разом репетировал оперу без дирижёра и партитуры, но с бесстрашной верой в мелодию. Молочка держалась отдельно — там пахло сливками, тёплым молоком и терпким творогом, который по-одесски зовут ласково, будто ещё не решили: съесть его или женить. Овощные горы пыхтели свежестью — огурцы с пупырышками, помидоры с боками, перцы как лампочки. Рыба тянула морем, а не магазином: у каждого лотка — своя география запахов и удачи.

— Таки разойдись! — рявкнул кто-то добродушно, проталкиваясь с корзиной. — У меня огурцы, как у царя нервы — хрупкие, но блестят!

— Маруся, не кричи, — наставительно отозвался мужчина в соломенной шляпе, — у меня тюлечка сама себя продаёт. Ты её слышишь? — и потряс ситом, где серебряная мелочь шевелилась свежестью.

— Тюлечка — это не рыба, это настроение, — парировала соседка. — Дай цену людЯм, не будь фараоном.

Тётушка пошла первым тараном — пробивая дорогу костяшками авторитета. Я — за ней, как надёжный рюкзак. Но через пару шагов мне захотелось бежать в стороны — глаза разбегались, как дети в парк: туда, где зелень, сюда, где рыба, туда, где специи в коричневых кулёчках шепчутся на незнакомых языках.

— Соль берёшь тут, — ткнула тётушка подбородком в толстого торговца с лицом добродушной акулы. — У него не подмоченная, честная. Лаврушку — дальше, у вдовы Карповны: у неё лист — как ладошка, аромат — как песня. Лук и чеснок — у братьев Ицковичей, они хитрые, но лук у них лежит, как солдаты.

— Я ж не вчера родилась, — сказала я с улыбкой. — Но спасибо. За соль — особенно.

— Шо-шо? — встрепенулся торговец. — Соль — это у меня, красавица. Смотри, будто сахар, а не соль. Возьми мешочек, будешь солить жизнь по вкусу.

Я взвесила мешочек в руке, нюхнула лаврушку — и глаза, кажется, стали ещё зеленее.

— По чём лук? — спросила я у Ицковичей.

— Для вас — по любви, — ответил один, у которого усики были тоньше цены. — Для тёти Прасковьи — по уважению. Для остальных — по справедливости.

— А чеснок?

— А чеснок — это как правда: щиплет, но полезно. Цена та же, шо у лука.

— Тогда давайте два пуда правды и три меры уважения, — сказала я. — И мешочек чёрного перца.

— Ой, шо вы творите, барышня, — засмеялась соседка-торговка, поправляя платок. — С таким языком вы на базаре будете жить и процветать.

— Я на нём жить и собираюсь, — ответила я. — И процветать — тоже. Но сначала — работать.

Мы двигались по рядам, как по нотной тетради, где каждая клеточка — звучит. Мужчины спорили, кто первый видел сегодня стаю ставриды. Старик с грудью таранки рассказывал про ночной лов, вытирая ладонью морскую влагу с лица, которое, казалось, само состояло из узелков и узлов — прожитых дней и старых сетей.

— Девочка, — окликнул меня вдруг голос с хрипотцой. — Поди-ка сюда.

Я обернулась. За прилавком, заваленным серебряной россыпью тюлечки и аккуратно уложенными бычками, стоял невысокий сухой мужчина с глазами, из которых море ещё не ушло. В уголке его прилавка — небольшая рамка со старой фотографией: мужчина и женщина у какой-то двери, над которой висела вывеска «Таверна». Мужчина — мой отец. Моложе, чем в моих далеких воспоминаниях — улыбается в объектив, как будто улыбка — это пропуск в приличное общество.