Приключения Сони в таверне жареный бычок.

Глава 6.

Глава 6

Утро в Одессе начинается не с петуха — с молочной поволоки над морем, которая слезает с горизонта тонкими сливками. Соня, ещё с ночи оставив во дворе бадью чистой воды и две миски муки «на растойку», вышла на крыльцо, вдохнула — и поняла: сегодня будет день «с разговорами». Не с драками (на это у судьбы свои мастера), не с унынием (его тут солёным ветром выдувает), а с разговорами — такими, где и смех, и смысл, и торг за жизнь.

Тётушка Прасковья уже на ногах: плеснула во двор водой, прогнала курицу из-под стола («Марфа, ты шо, официантка?»), поправила соломенный навес и подвязала гирлянды лука покрепче. Солнце тронуло луковицы — они заблестели, как янтарь. В углу посапывали близнецы-«разносчики», прикрывшись скатертью; Колька уже стоял с крынкой, как солдат с ружьём.

— Сонечка, — тётушка сунула ей полотенце, — давай сразу: я — навес и стулья, ты — кухня и язык. Сегодня язык нужен не меньше ножа.

— Заметано, — кивнула Соня. — И соль не забудь на порог — чтобы люди шли по-хорошему.

Она погладила взглядом дом, как ребёнка перед школой: стены — живые, окна — в ожидании, лавровые венки шепчут «держись». Внутри уже мурлыкала печь. На краю стола лежала вчерашняя записная книжка — «реестр честности»: кому улыбка, кому три копейки, кому булка «на дом» для больной бабушки.

Сегодня нужно заработать не только хлебом, — подумала Соня, поправляя платок. — Сегодня нужно заработать привычкой. Чтоб человек сказал себе: «Обед — у Сони, а где ж ещё?»

---

Первым делом — тесто. Живые дрожжи посапывали, как ребёнок в полдник. Тёплая вода, щепотка соли, мука — «как снег, только полезнее». Соня месила терпеливо, пока тесто не стало гладким, как шутка, рассказанная вовремя. Положила под полотенце, на краешек печи — «думать».

В чугунке, на тонком огне, растапливала маленький кусочек масла — тот, что «на развитие» принесён Жорой. Масло плавилось, пахло травами и солнцем. В сковороду пошли лук и щепотка соли — «чтоб не плакал зря», чеснок — «чтоб люди вспомнили, зачем живут», лаврушка — «чтоб судьба не забывала дорогу». На другом краю плиты грелась вода для ухи; косточки бычка, головка камбалы — «на навар», пучок укропа с огорода, морковь — тонкими кружочками, будто монетки удачи.

Бабушка, ты бы гордилась: у нас сегодня меню «на язык и на жизнь», — улыбнулась Соня.

Тюлечку (свежую, серебристую) она едва коснулась горячим маслом — «поцеловать, не жениться», — и отложила на бумагу, чтобы уйдёт лишнее. Бычка обвалила в смеси муки и щепотки кукурузной, встряхнула — пусть корочка будет «пляжная», крупинка к крупинке. В третьей сковороде на чесночном масле скукожился шпинат — «чтоб зелёная совесть у города была»; туда же капля сливок, чтобы не забывал «бархат».

Дверь скрипнула. Вошёл Давид Моисеевич, с улыбкой, в которой расцвела суббота.

— Соня, моя золотая, у тебя пахнет так, шо моя жена решила забыть диету и вспомнить молодость.

— Не мешайте ей, — ответила Соня. — Молодость полезна в умеренных дозах. Вам — гренку с «селёдкой с характером»? И чайник — потом не забудьте. Чайник — главное после совести.

— Дай две, — великодушно сказал он, заглянув на сковороду. — И запиши мне, шо я с сегодняшнего дня — абонент. По улыбке и по совести. По рублю в неделю. Я бедный, но не подлый.

— Мы бедных любим, — покивала Соня. — Подлых — нет.

---

С улицы захлюпала походка и зашаркал смех — пришёл «пузатый господин», но сегодня без насмешек; рядом — худенькая племянница с глазами «я всё вижу». За ними подтянулись двое грузчиков, молочница («я проверю сливки, чтоб стыдно не было»), парочка матросов «с другого берега», и — как хвост кометы — Жора.

Он задержался у порога, всмотрелся в столы, в навес, в буханки, что поднимались на полотенце, и вдруг тихо снял фуражку. Не для поклона — для воздуха.

— Сударыня, — произнёс он, подходя, — у меня претензия.

— Уже интересно, — Соня подперла бок. — Говорите.

— Вчера вы украли у меня один план. Сегодня — два. Это разорение.

— Пишите жалобу на имя «Одесса». Она рассмотрит. А пока — садитесь за вот тот стол, слева от навеса. Там тень и вид на честных людей.

— Я предпочитаю сидеть там, где вид на кухню, — невинно сказал Жора.

— Там можно сидеть только если вы — сковорода, — отрезала Соня и, не дожидаясь ответа, поставила перед ним миску ухи. — Осторожно. Сидит ложка. Если упадёт — отвечать головой.

— Чьей? — уточнил он.

— Моей, — сказала Соня. — У меня это строго.

Жора попробовал. В ухе плавала морковь-«монетки», укроп держал форму, будто солдат на разводе, рыба была мягкой и внятной. Кусочек лавра в конце реплики шепнул «будешь жить».

Чёртова женщина, — подумал Жора. — Готовит как по нотам, разговаривает как флейта, а смотрит как аудитор.

— Сколько должен? — спросил он спустя две ложки.

— Сегодня — расценки особые, — Соня вытянула из кармана мел и вывела на доске: «Обед для честного человека — монета и новость». — Платите монетой, добавляйте новость — свежую. Просроченные новости не принимаются.

— Монета будет, — Жора положил серебро. — Новость — такая: в порту стреножили две бочки с маслом; хозяин ищет честную кухню, чтоб не пропали.

— Это вы про свою честь говорите или уже нашли чужую? — насмешливо приподняла бровь Соня.

— Я говорю про масло, — сухо ответил он. — Но мне приятно, что вы услышали другое.

— Масло — принимаю. Новость — годная. Зачтено, — отрезала Соня и махнула Кольке: — Несите гренки для господина. И смотри, Колька, не смей облизывать — это ему, не тебе.

— Я шо, маленький? — обиделся Колька профессионально. — Я взрослый человек.

— Взрослые люди гренки не облизывают, — нравоучительно сказала тётушка.

— Ну, знач, я ребёнок, — мгновенно сориентировался Колька и утащил поднос.

---

К полудню двор гудел, как улей. «Разносчики» носились с крынками, неся «доставку» — к лавочнику, в канцелярское окошко пристани, к сапожнику на углу. На глиняных крышках Соня мелом выводила инициалы: «Л.А.» — лавочнику Авраму; «П.С.» — портовому писарю Семёну. В «реестре честности» под каждой буквой — цифры, под каждой цифрой — короткое примечание: «улыбка зачтена», «помог с досками», «на рынок привёл двоих голодных — примем всех».