Принц Безэмоций и Чувственный Дар

1

​Его Высочество Принц Эридан, четверокурсник Академии Магических Искусств, объявился на горизонте учебного года с такой безупречной точностью, что даже ректорские часы сверялись по его прибытию. В каждом движении чувствовалась холодная, отточенная грация, словно он был не человеком, а произведением искусства из закованного льда. Ни единой лишней ухмылки, ни одного спонтанного жеста. Каждое движение было выверено, каждый шаг – просчитан. Если бы у принцев был рейтинг "харизмы", Эридан возглавил бы список "самых предсказуемых столбов", но столбов настолько идеальных, что им можно было бы восхищаться. Голос его звучал, как монотонная, но завораживающая мелодия древнего заклинания – абсолютно ровно, без единой нотки эмоции, способной выдать хоть каплю человечности. От его речей можно было уснуть стоя, но его взгляд, лишенный всякого выражения, напоминал взгляд фарфоровой куклы, что случайно унаследовала королевскую корону и держала её с непостижимым достоинством.

​За ним, словно тень, или, скорее, верный и слегка уставший, но неизменно преданный, как эхо, следовал его камердинер – граф Себастьян. Сам студент четвёртого курса, Себастьян нёс стопку старинных фолиантов и выражение лица человека, который повидал столько безэмоционального величия, что мог бы написать диссертацию о влиянии "фарфорового отсутствия" на придворный этикет, и при этом не потерять ни капли своего остроумия. Он был бы другом принцу, если бы принц хоть что-то понимал в дружбе, кроме как "логическое преимущество в обмене ресурсами". Себастьян лишь вздыхал: тяжёлая это доля – быть единственной эмоциональной отдушиной для того, кто сам не чувствует ничего, но при этом умудряется выглядеть так, будто он держит в руках все нити мира. Академия, едва завидев принца, мгновенно преображалась. Коридоры, обычно бурлящие, замирали, словно по волшебству. Студенты, от пугливых первокурсников до бывалых магистров-практикантов, шарахались от Эридана, как от живой, но совершенно непредсказуемой чумной палочки, завораживающей своим совершенством. Ходили слухи: "Он не выносит прикосновений! Ничьих! Никогда!" И Принц Эридан, со своей фирменной невозмутимостью, воспринимал это как должное. Ибо логика, его единственный путеводитель по жизни, подсказывала: чем меньше контактов, тем меньше беспорядка, тем меньше непредсказуемых переменных, способных нарушить идеальный порядок его мира. А идеальный порядок для Эридана был синонимом скуки, в которой он, к слову, прекрасно себя чувствовал, подавая пример невозмутимого спокойствия. Себастьян же, с его скрытой романтической душой, мечтал о тех временах, когда принц хотя бы научится морщить нос от несвежих носков, не говоря уже о чем-то более возвышенном, и тогда он бы точно стал самым обворожительным принцем на всём континенте.

​На другом конце Академии, словно гром среди ясного неба, появилась Эллара Свифтт, первокурсница. В отличие от принца, чья жизнь была стерильной, её собственная напоминала карнавал в самом разгаре, где каждый посетитель норовил поделиться своими самыми сокровенными переживаниями. Её дар, словно ненастроенный оркестр из тысячи инструментов, обрушивался на неё со всех сторон, превращая мир в какофонию чувств. Едва переступив порог Академии, Эллара ощутила "вселенский гул", который бил по ушам посильнее любого самого оглушительного заклинания. Вот он, липкий, как патока, страх первокурсников, застывших у дверей, словно овечки перед стрижкой. Чуть поодаль, словно невидимая корона, витало надменное высокомерие старших курсов, которые надували щёки и смотрели на новичков с видом бывалых полководцев. Неподалёку, словно зелёная жаба, подпрыгивала едкая зависть к тем, кто уже успел чем-то выделиться, а любопытство, острое и колючее, щипало воздух, стремясь проникнуть в каждую щель. Эллара пыталась прикрыть уши, но разве закроешь уши от чувств? Она чувствовала то, как нарастает волнение у кучки девиц, разглядывающих новую коллекцию мантий в витрине, и как разливается приторная гордость у профессора, который, кажется, только что успешно превратил свой завтрак в золотую рыбку. Это было похоже на жизнь в переполненном поезде без шумоизоляции, где каждый пассажир делился своими радостями, горестями и мечтами прямо в твою голову. Её дар, вместо того чтобы быть изящным дополнением к её личности, превратился в ежедневную пытку, неуправляемую и порой невыносимую. А ведь она ещё даже не дошла до аудитории! Ей приходилось прилагать титанические усилия, чтобы не утонуть в этом эмоциональном хаосе, сохранить крупицу собственного "я" и, по возможности, не заорать от избытка чужих ощущений.

​Измученная эмоциональным штормом, Эллара наконец добралась до дверей приёмной комиссии. За дубовыми дверями, усевшись за длинный стол, восседали светила Академии, чьи лица выражали смесь мудрости, скуки и едва скрываемой снисходительности. Среди них выделялся Магистр Веритус, человек, словно выточенный из самого холодного мрамора. Его волосы были столь же седы, как академический устав, а глаза – столь же безжизненны, как старая, забытая формула. Он был воплощением консервативной магии, где всё измерялось строгостью линий и предсказуемостью результатов.

​"Итак, мисс Свифтт, — произнёс Магистр Веритус, едва скрывая зевок, который, впрочем, не ускользнул от чуткого дара Эллары, — извольте представить ваш... э-э-э... особенный дар." В его голосе сквозила такая усталость, будто ему уже пришлось выслушать сотню историй про говорящих кроликов и единорогов, способных превращать камни в пудинг.

​Эллара выпрямилась. "Я чувствую эмоции, Ваше Превосходительство," — начала она, стараясь говорить максимально чётко. "Не просто вижу их по лицам, а ощущаю, как физическое проявление. Страх – как холод, радость – как тепло, гнев – как жар."

​По столу прокатился еле слышный смешок. Один из профессоров, пухлый мужчина с моноклем, громко хмыкнул. "Ах, мисс Свифтт, это, конечно, крайне... умилительно. Но мы здесь обучаем контролю стихий: огня, воды, воздуха! Или, на худой конец, превращению одного вещества в другое! А не сочувствию к дождевым червям, которые, смею заметить, нечасто страдают от экзистенциального кризиса!"