Принц Иво Воронья Лапка

-12-

…С тех пор каждую ночь королевич и фея встречались в роще под старыми липами. Пока светит солнце, королевич места себе не находит. День-деньской тоскует он по своей фее, ждет не дождется, когда ночь настанет и месяц на небе проглянет, и все гадает: «Придет ли сегодня моя фея?» Королевич любил маленькую фею все сильней и сильней, а фея каждую ночь становилась все выше.

«Крошка-фея», английская народная сказка

Все сходились во мнении, что столь суровой зимы давно в этих краях не бывало. Вьюги и морозы, пронизывающий до костей ветер, снежная пелена за окном и день, и ночь – люди опасались лишний раз выйти за порог своего жилья, и даже к соседям наведывались лишь по большой необходимости. Впрочем, холод и голод всерьез угрожали разве что самым бедным жителям здешних деревень – и многих из них приютили более зажиточные соседи, запасшиеся дровами и заполнившие полки кладовых доверху.

В большом доме Госбертов нашли прибежище сразу два семейства – старик Финч со своей старухой, состоявшие в родстве с кухаркой Тиллой, да трое детишек Флоссопов - их отец пропал с концами, отправившись в город незадолго до того, как на здешние края обрушились нескончаемые снежные бури. Говорили, что его наверняка застигло в пути ненастье, но затем прибавляли, понизив голос, что в такую злую пору путника подстерегает кое-что опаснее вьюги: многие слышали по ночам хохот и вой Зимней Охоты.

-Нечисть словно чует возвращение прежних времен! – как-то сказала Тилла, возясь у очага. – Раньше у лесного короля было больше власти, а у людей – больше страха…

И Эммелин, молча помогавшая ей на кухне, вздрогнула, едва не утопив большую ложку в кастрюле с похлебкой. Ей вспомнилось, как Иво рассказывал, что король Людуэн ждет рождения сына, который вернет лесному королевству былую славу – и станет причиной смерти всех остальных сыновей старого короля. Не была ли суровая зима предвестником этих страшных перемен?..

Но узнать у Иво, не случилось ли чего Под Холмом, у нее никак не вышло бы – из-за обездоленных семейств, принятых на зиму в дом Госбертов, работы у слуг было невпроворот, а тетка Алинор теперь только и знала, что отсылать Эммелин им в помощь. Да и сбежать у нее не вышло бы – снег без устали заметал дороги и тропы, и нередко случалось так, что поутру приходилось заново откапывать двери дома и ворота подворья. Свободно мчаться, куда глаза глядят, могла разве что Зимняя Охота – ей, летящей по небу, были ни к чему дороги, и Эмме порой завидовала придворным короля Людуэна – уж им-то не приходилось день за днем коротать на кухне, ничего не различая сквозь затянутое морозными узорами окно.

И даже когда остальные домочадцы собирались по вечерам у камина, чтобы обсудить прошедший день и скудные местные новости, Эммелин предпочитала оставаться на кухне, где компанию ей составляли разве что кошки да дремлющая Тилла. Эмме знала, что в ее присутствии никто не осмеливается говорить свободно, как будто стоит только зазеваться – и тут же разговор сам по себе свернет к тому, о чем говорить нельзя; и всем – кроме несмышленых младших Госбертов - в тягость ее общество. Больше она не просила старую кухарку рассказывать про былые времена, про волшебные происшествия и жестокие проказы дивного народца, - не потому, что боялась вспоминать о собственном приключении, а потому что не желала рассердить тетушку, выказывая интерес к тому, что едва не очернило доброе имя семьи (а в том, что Тилла донесет хозяйке о крамольных беседах, сомневаться не приходилось). Единственное, о чем она решалась спрашивать – так это о своей матери. Даже подозрительной тетушке Алинор было невдомек, что в этом темном уголке прошлого тоже прячется и искусительно подмигивает лукавая колдовская сила. Откуда в медном кольце взялась магия? Почему и Йоссе, и Иво, не сговариваясь, утверждали, что истинную сущность Эмме скрывает какое-то хитрое заклятие?..

Но Тилла никогда не видала матушку Эммелин, и знала лишь то, что когда-то деревенские Госберты рассорились с какими-то своими дальними родичами из города, оборвав всякие связи.

-Слыхала я, что твоя матушка была очень хороша собой, - сказала старая кухарка, вздыхая от тщетных усилий припомнить хоть что-то о той давней истории. – И что муж ее, твой отец, то ли умер, то ли сгинул бесследно, в те дни, когда ты появилась на свет. Бедная твоя мать! Едва произведя на свет дитя, потерять мужа, а затем и самой сойти во гроб!.. Горькая, горькая судьба, но раз уж ты, обделенная всем сирота, сумела при всем том обрести дом – значит, высшим силам угодно сохранить тебе жизнь…

И если раньше Эмме, слыша эти слова, испытывала лишь горечь и потерянность, то сейчас в ее жизни появилась путеводная нить, далекий блуждающий огонек во тьме, зовущий за собой – желание узнать, кто и когда одарил ее заклятьем.

Однако вновь повстречаться с Иво – единственным, при ком она могла вслух произносить свои вопросы, - ей было суждено только весной, после долгой оттепели, освободившей из снежного плена деревенские усадьбы и дороги. Снег еще не сошел с полей, но выйдя за ворота, Эммелин увидела, как ручей, прокладывающий себе путь меж обледенелыми следами повозок, несет с собой потрепанные, измочаленные вороньи перья – недоставленные послания, пролежавшие в снегу всю зиму. Никакая сила не могла больше остановить ее, и только-только солнце начало клониться к закату, как она уже бежала к лесной опушке, проваливаясь по колено в мокрый снег, зачерпывая башмаками ледяную воду. Никогда ни по кому еще она так не тосковала, как по хромому принцу, хоть и знала, что он ужасно рассердился бы, узнав об этом.

Но не успела Эммелин всерьез растревожиться от мысли, что Иво, в отличие от нее самой, не отсчитывал дни до новой встречи и не радовался оттаявшим тропам, как он бесшумно появился из черноты голых ветвей. На этот раз он не торопился освобождаться из ее объятий, не ворчал с досадой, что все это – совершенно излишне, а замер, словно растерявшись. А затем Эмме почувствовала, как он неуверенно коснулся ее растрепанных волос.