Принц Иво Воронья Лапка

-27-

-…А теперь ты должен возвратиться, Томас. Только сперва внемли моим словам. Настанет день, я снова призову тебя к себе. Так поклянись послушаться моего приказа, где бы он не застал тебя.

«Томас-рифмач», шотландская сказка

Праздничный пир в ту ночь удался на славу: король давно уж не показывался своим лесным подданным в столь добром здравии, и простонародье посчитало перемену хорошим знаком. Королевство крепко в той же степени, что и его правитель, и вокруг Холма давно уж множились тревожные слухи о том, что власть приходит в упадок, а вместе с ней - и само волшебство здешних земель. Теперь же, глядя на полного жизни старика, рука которого легко и без дрожи раз за разом подносила полный кубок, гости праздника удивленно и радостно перешептывались: к Людуэну чудесным образом вернулись былые силы! Взор короля был ясен, бледное лицо окрасил румянец и даже морщин, казалось, поубавилось – или же они перестали походить на посмертную маску. Тусклая седина длинных волос и бороды заблистала серебром, голос окреп – и Его Величество громко объявлял тост за тостом, заставляя слуг сбиваться с ног: давно уж за праздничным столом не пили столько меда и вина.

-Пусть все мои гости благородной крови отведают сегодня верескового меда! – повторял король, довольно усмехаясь. – Истинный праздник, истинное веселье!

Все бочки с королевским питьем были спешно подняты из подземных кладовых под надзором гоблина Вальтазара, который, быстро освоившись в надземном мире, держался так важно, как будто был назначен распорядителем не только медоварни, но и всего нынешнего торжества. Он сам, не доверяя ни одному из своих подручных, разливал мед по кувшинам, и повторял, что безмерно рад услужить королевскому двору – как будто именно его стараниями кубки сегодня полнились вересковым медом!..

Придворные, многие из которых были слишком юны для того, чтобы помнить вкус древнего питья, пробовали мед с опаской, однако тут же их глаза сладко щурились от удовольствия, нежные щеки розовели, а смех становился все громче и заливистей – словно сотни серебряных колокольчиков звучали теперь отовсюду. В меду таилось странное колдовство, от которого хорошели и без того прекрасные лица, а взоры сияли искристым синим льдом, огненным янтарем, зеленой листвой, сквозь которую пробиваются солнечные лучи. Словом, красота созданий Холма становилась почти что нестерпимой, слепящей, пугающей - и причиной этому, без сомнения, был вересковый мед.

Не притрагивались к волшебному питью за столом только трое: Эмме, которую после службы в медоварне мутило от медово-пряного запаха; Йоссе, чьи черные глаза лишились всякого живого блеска и походили теперь на болотный торф или остывшие угольки; и Иво, лишь из вежливости делавший вид, будто подносит к губам кубок. Хромой принц, чуя опасность, во что бы то ни стало желал сохранить ясность ума. Вместе с Эмме они замерли двумя темными тонкими тенями среди сияния золота и бесчисленных огней, блеска парчи и бархата, продолжая, как и прежде, держаться за руки. Им не нужно было говорить друг с другом, чтобы дать знать: испытания, которые пришлось им пройти, были страшны и тягостны, и даже сейчас, после долгожданной встречи, их не покидает чувство, будто в любой миг кто-то из них может сорваться в пропасть.

-Отец, - промолвил Иво, повернувшись к королю-старику. – Эмме устала. Нельзя ли отпустить ее к людской родне?

Эммелин с благодарностью посмотрела на него: Иво не мог не знать, что неприязнь короля к своему хромому сыну ничуть не ослабела, и любое неосторожное слово из уст Вороньей Лапки могло вызвать гнев Людуэна – не говоря уж о подобной просьбе! Но Его Величество на этот раз лишь едва заметно нахмурился, а затем сказал:

-Как и было условлено, все люди будут освобождены от службы и покинут Холм на рассвете – если, разумеется, сами того пожелают.

Последние слова заставили Эмме вздрогнуть: она безошибочно почуяла здесь очередную уловку, которыми так славен дивный народ. Вновь хитрость – и ровно в тот миг, когда она уже не в силах искать двойное дно в обещаниях и искать ловушку за каждым лукавым взглядом.

-Но я просила… я думала… - начала она, запинаясь от тайного бессильного гнева. – Разве не каждому человеку в Холме сегодня будет дарована свобода?..

-Разумеется, каждому, - отвечал король, потягивая мед и довольно усмехаясь своим мыслям. – Но бывают дары, которые не каждый может принять. Посуди сама: многие из тех рабов людского племени, о которых ты так печешься, состоят на моей службе так давно, что все их родные и близкие давно уж истлели в могилах, а потомки разбрелись по свету и не вспомнят имени своего предка. Их дома разрушило время, сквозь крыши проросли ветви деревьев, а в остатках дымоходов вьют гнезда птицы… Города и деревни сменили свои названия… Человеческий мир за эти годы стал им чужим. Да и тебе самой, должно быть, знакомо это чувство отверженности. Род людской пугает то, что побывало в моем королевстве и теперь несет отпечаток Холма и его законов…

Были ли заключены в этих словах чары, или же они сами по себе оказались достаточно ядовиты, чтобы в душе Эммелин ожили все прежние жгучие обиды, но цели своей они достигли. Казалось, ни в одном из миров не могло существовать такой силы, что прогнала бы тоску о прежней жизни, о родном доме, но теперь Эмме словно вернулась в те времена, когда лицо ее горело от насмешек кузин; когда со всех ног бежала на встречу с Иво, думая, как несправедливо обошлись с ней люди; когда тайно оплакивала на кухне свое сиротское одиночество. «Что, если меня снова обвинят во всех бедах? Назовут испорченной и принудят молчать, скрывать, стыдиться…» - она сама не заметила, как рука ее разжалась и отпустила холодные пальцы Иво. А король, словно не замечая, как изменилась Эммелин в лице, продолжал: