Принц Иво Воронья Лапка

-39-

Должно быть, дети очень хорошо себя вели весь этот год, потому что еще ни разу не было им подарено так много прекрасных игрушек.

Золотые и серебряные яблочки, конфеты, обсахаренный миндаль, и великое множество разных лакомств унизывали ветви стоявшей посередине елки. Но всего лучше и красивее горели между ветвями маленькие свечи, точно разноцветные звездочки, и, казалось, приглашали детей скорее полакомиться висевшими на ней цветами и плодами. А какие прекрасные подарки были разложены под елкой — трудно и описать!

«Щелкунчик», Э. Т. А. Гофман

Надеждам местного люда на чуть более милосердную зиму, нежели предыдущая, не суждено было сбыться. Ближе к самым долгим ночам снегом вновь замело все дороги и тропки; окна домов, больших и малых, затянуло морозными узорами; лес за крестьянскими полями от белизны, густо покрывшей лапы сосен и елей, казался призрачным маревом, то и дело растворяющимся во вьюгах и снежной мгле.

И все же люди, пережив кое-как одну тяжкую зиму, осмелели и не боялись пускаться в путь при необходимости – впрочем, рассчитывая время в дороге так, чтобы ближе к ночи всегда оказаться рядом с жилыми местами – деревенькой, хутором или же постоялым двором. Хоть Флоссопу и Эмме повезло вернуться Из-Под Холма живыми, невредимыми («Не считая легкого помешательства» – обычно замечали тут соседи вполголоса) и при немалом богатстве, никто не желал последовать их примеру. И даже опасливый дядюшка Госберт накануне праздников решился выбраться в ближайший городок за подарками для детей; а до того в дом была приглашена портниха из соседней деревни, которая сняла мерки со всех старших девочек – и даже с Эммелин.

-Благодаря Эмме мы стали богаты, дочери наши обзавелись приданым на зависть каждой, - рассуждала наедине с мужем тетушка Алинор. – Неужто будет правильным, чтобы девочка ходила в обносках? Ведь из приличного у нее только те самые волшебные сапожки. Все платья ей коротки и малы, как бы она их не перешивала. Ей самой до этого, видимо, дела нет, но мы-то должны думать, что скажут люди! Начнут болтать, что мы держим ее в черном теле, как служанку – оттого она молчалива, нелюдима и грустна. Нет-нет, пусть портниха сошьет ей красивое платье к празднику, а позже, без спешки, еще пару-тройку юбок и блуз.

Сама Эмме сердечно поблагодарила тетку за беспокойство, но глаза ее были все так же печальны, а голос – тих. Впрочем, ближе к праздничной ночи, когда и люди, и подданные лесного короля празднуют зимнее Солнцестояние, улыбка на ее лице стала появляться чаще: вместе с младшими детьми Госбертов она день-деньской придумывала всякие украшения к празднику, шила из обрезков лент и тканей яркие флажки и гирлянды, составляла из омелы, остролиста и сухоцветов букеты и венки, самые никудышные бусины и бисер превращались в нарядные подвески, а из дерева и коры она вырезала маленьким ножиком смешные фигурки зверей и птиц – раз от разу все тоньше и искуснее. За что бы Эммелин не бралась – из-под ее рук выходили совершенно чудесные поделки, как будто в ее пальцах теперь жило отдельное волшебство, умеющее из любого сора создавать красоту и уют.

-Это все ее служба господам Холма! – важно рассказывали кузины своим подругам, не верящим, будто все предпраздничное убранство дома Госбертов сделано из обычных мелочей, которых полно в каждом мало-мальски зажиточном жилище. – Она насмотрелась и набралась там такого, чего нам тут век не увидеть. Говорят же, что во дворце лесного короля впору ослепнуть от красоты – вот она и делает теперь все так, как там заведено. Конечно, ни у кого больше таких чудес в доме не увидеть!..

И тетушка Алинор, обычно сердившаяся на дочерей за болтовню, в конце концов согласилась, что всему причиной Холм и его обычаи, которые пришлось волей-неволей перенять племяннице.

-Сколько есть историй, как стихоплеты и певцы возвращались от лесных господ с даром, превозносившим их над прочими. Голоса у них становились сладкими, как мед, звонкими, как серебро, и люди, слушая их, плакали навзрыд от бесконечной печали или от счастья, - она вздохнула, припоминая что-то давнее. - Мой дед рассказывал, что как-то слышал такую песню, и после того не знал покоя – все иное казалось ему скучным и грубым, точно гусиный гогот!.. Ну а наша Эмме не поет и не сочиняет стихи, оттого получила другие умения, и ничуть не менее полезные. Никогда наш дом не был таким нарядным! Я и сама, признаться, иной раз чувствую, будто снова перенеслась в детство, когда пара блесток и нитка бус превращали комнату в сказочный дворец… Только теперь здесь все и взаправду такое красивое, что и тронуть страшно!..

А Эммелин, словно не зная усталости, целыми днями мастерила игрушки и безделушки, приводившие в восторг и детей, и взрослых – даже в самых мелких и простых ее поделках угадывалось что-то нездешнее и волшебное. Бывало, что глубоко за полночь под дверью ее комнатки виднелась полоска света, но тетушка Алинор никогда не ругала племянницу за лишний расход свечей – уж свечи теперь были по карману богачам Госбертам. Ну а с утра Эммелин всегда отправлялась помогать кухарке, ни словом не жалуясь на усталость и недосып, хоть под глазами у нее залегли заметные тени, а скулы заострились. Сколько ни уговаривала ее тетушка Алинор оставить эту привычку – «Ты вовсе не служанка, и теперь у нас достаточно денег, чтобы нанять Тилле помощницу!» - Эмме качала головой и говорила, что ей в радость быть при деле.

Вскоре даже самые младшие из Госбертов догадались, что Эмме попросту не дает себе ни минуты покоя, чтобы не думать о чем-то, безмерно ее печалившем. Но никто так и не решился спросить, о чем она тоскует, ведь в честном ответе наверняка бы упоминалось о недобром волшебстве Холма, а страх перед ним теперь был сильнее любопытства.

К зимнему празднику в тот год разбогатевшие Госберты готовились, как никогда ранее: на ужин были приглашены многие соседи, а также почтенное семейство, с которым им предстояло вскоре породниться – с Джослин в конце осени с превеликой радостью помолвился их старший сын, синеглазый серьезный юноша по имени Данли. Все в округе поговаривали, что свадьбу дочери Госберты справят вперед свадеб сыновей-близнецов.